Победа. Том 1
Шрифт:
Наконец Гопкинс сказал:
– Мне больно выслушивать такие подозрения. Поверьте, они необоснованны! Что же касается Польши, то у меня нет никакого права решать эту проблему. Я просто хотел пояснить, что польский вопрос стал для американского общественного мнения как бы символом нашей способности решать те или иные проблемы вместе с Советским Союзом. Сама по себе Польша для нас особой роли не играет. Проблема имеет для нас скорее нравственную сторону, чем политическую.
– Нравственную?– с нарочитым удивлением переспросил Сталин.– Что ж, это очень удобная позиция, господин Гопкинс:
– Президент Соединенных Штатов никогда не имел подобных намерений, возразил Гопкинс.
– Прошу извинить меня, - с затаенной усмешкой произнес Сталин.– Я не имел в виду конкретного американского президента. Я просто использовал некий символ. Еще мне хочется сказать, - уже без всякой иронии и даже с оттенком сердечности продолжал Сталин, - что я далек от предположения, будто господин Гопкинс умышленно хочет прятаться за американское общественное мнение. Я знаю, что он честный и откровенный человек.
С этими словами Сталин, опираясь на край стола, стал подниматься.
Встали со своих мест и все остальные.
Гопкинс выходил из комнаты последним. На самом пороге он задержался. Сталин и его переводчик стояли в нескольких шагах от двери.
Гопкинс подошел к Сталину и тихо спросил:
– Неужели здание дружбы, заложенное вами и президентом Рузвельтом, дает серьезную трещину?
– Если это и так, то нашей вины в том нет, - ответил Сталин.
– Я очень болен, господин маршал, - с грустью сказал Гопкинс.– Для меня нестерпима мысль, что это здание, в фундаменте которого есть и мои камни, становится неустойчивым. Скажите положа руку на сердце: вы считаете возможным, чтобы теперь, когда наступил мир, отношения между нашими странами остались такими же, как и тогда, когда у нас был общий враг?
– Я СЧитаю это не только возможным, но и необходимым, - убежденно ответил Сталин.
– Тогда последний вопрос. Люди не вечны. Вы уверены, что другие... ну, те, что придут после нас, будут придерживаться вашей точки зрения?
– Если говорить о нашей стране, - ответил Сталин, - то да, уверен. Не потому, что это точка зрения моя, а потому, что ее диктует сама жизнь.
– Спасибо, - сказал Гопкинс, - сегодня мне легче будет заснуть. До свидания, до следующей встречи.
Он протянул Сталину руку.
"Вот так..." - подумал Сталин, мысленно восстанавливая все детали своей недавней беседы с Гопкинсом.
Время текло медленно. Два или три раза в вагон заходил Молотов с шифровками, только что полученными из Москвы и Берлина. Радиостанция поезда работала непрерывно. На некоторые из телеграмм Сталин тут же диктовал короткие ответы. Вскоре после ухода Молотова его старший помощник Подцероб приносил эти ответы на подпись.
Пообедал Сталин в одиночестве. Все остальное время стоял у окна...
Иногда на станционных разъездах Сталин видел встречные поезда. С передних площадок паровозов на Сталина глядели его же портреты. Уже в маршальской форме.
Только лицо на этих портретах оставалось молодым, таким, каким было до войны. Черные усы. Черные
Черные волосы...
– Время!– с несвойственной ему грустной интонацией тихо проговорил Сталин. Он сознавал, что война не прошла для него бесследно. Он быстро стареет. Иногда сдает сердце. Врачи, к которым Сталин никогда не любил обращаться, неопределенно и вместе с тем успокаивающе говорят: "Сосуды!.."
"Мне нужно еще несколько лет!– подумал Сталин.– Хотя бы год! Выиграть еще одну битву, добиться еще одной победы, может быть не менее важной, чем уже достигнутая... И тогда..."
Наступал вечер. Сквозь зеркальное стекло уже трудно было что-нибудь разглядеть. Но Сталин по-прежнему стоял у окна, поглощенный своими мыслями...
ГЛАВА СЕДЬМАЯ
КЕМ ОН ПРОСНЕТСЯ ЗАВТРА?..
Аэродром в Гатове отделяли от Бабельсберга не более пятнадцати километров. До предоставленной ему резиденции машина домчала Трумэна в считанные минуты. Бросив беглый взгляд на облицованный желтой штукатуркой трехэтажный особняк, где ему предстояло жить в течение ближайших двух недель, Трумэн тотчас назвал его "малым Белым домом".
Осмотрев "малый Белый дом", Трумэн взял себе верхний этаж. Нижние он предоставил государственному секретарю Джеймсу Бирнсу и своей многочисленной охране.
Адмиралу Леги, пресс-секретарю президента Чарльзу Россу, дипломату и переводчику Болену предстояло поселиться в небольшом домике, примыкавшем к особняку.
"Малый Белый дом" в Бабельсберге, на Кайзерштрассе, 2, видимыми и незримыми нитями - телеграфными и телефонными проводами, подводным кабелем, радиоволнами - был связан с Франкфуртом-на-Майне, где располагалась ставка Эйзенхауэра, Вашингтоном, Дальним Востоком. При желании Трумэн мог позвонить даже в свой родной Индепенденс.
Бирнс и другие высокопоставленные американцы, сопровождавшие Трумэна, еще не прибыли, - самолеты типа "С-54", на которых они летели, поднялись в воздух несколько позже "Священной коровы". После осмотра "малого Белого дома", президент вызвал к себе Гарримана и генерала Паркса, ответственного за размещение американской делегации.
Трумэна больше всего интересовали два вопроса: прибыл ли Сталин и есть ли какие-нибудь известия из Вашингтона?
Ответы на оба вопроса были отрицательными. Как удалось выяснить в советском протокольном отделе, Сталина ожидают завтра. Узнать точный час и место прибытия, как всегда у русских, было невозможно. Из Вашингтона же, кроме обычной, так сказать рутинной, информации, ничто не поступало.
Собственно, другого ответа на второй вопрос Трумэн и не ждал. В течение девяти дней своего морского путешествия он был постоянно связан по радио с Вашингтоном. Сообщения от генерала Гровса он приказал доставлять ему в адмиральскую каюту в любое время, даже если бы они пришли глубокой ночью.
Перед тем как покинуть Вашингтон, Трумэн в последний -раз выслушал доклад комитета, назначенного им для руководства завершающим этапом Манхэттенского проекта.
Гровс заявил, что все идет нормально. Испытание предполагалось провести пятнадцатого, самое позднее шестнадцатого июля. Следовательно, президент будет осведомлен о его результатах либо накануне Конференции в Потсдаме, либо в первый же ее день.