Победа. Том 1
Шрифт:
– Я согласен, - вынимая из коробки очередную папиросу, произнес Сталин.
"С чем согласен?!– хотелось крикнуть Черчиллю.– С уже давно принятой процедурой?! Скажите пожалуйста, он согласен!"
– Я предлагаю начинать наши заседания в четыре часа вместо пяти, сказал Трумэн.
– Че-ты-ре?– медленно, с расстановкой переспросил
Сталин.– Ну хорошо, пусть в четыре, - сказал он, закуривая.
– Мы подчиняемся председателю, - саркастически произнес Черчилль.
– Если это принято, - сказал
"Все!– с тоской подумал Черчилль.– Надо вставать и уходить. Вместо сражения или хотя бы разведки боем произошло скучное, рутинное заседание..."
Он уже собрался встать, как вдруг услышал голос Сталина.
– Только один вопрос, - почти синхронно произнес по-английски переводчик Павлов, - Почему господин Черчилль отказывает русским в получении их доли германского флота?
Черчилль уже успел расслабиться. Неожиданный, резкий, прямой вопрос Сталина, не подготовленный всем предыдущим ходом Конференции, застал его врасплох.
Да, оставшийся на плаву немецкий военный флот был захвачен британскими вооруженными силами. Черчилль рассматривал его как законную военную добычу.
Разумеется, он ждал, что этот вопрос может возникнуть, когда Конференция будет обсуждать судьбы послевоенной Германии. Но то, что он прозвучит сейчас, когда заседание фактически уже закончилось...
Черчилль с недоумением и даже с некоторым испугом посмотрел на Сталина. Но взгляд советского лидера был безмятежно спокоен. Более того, на лице Сталина мелькнуло подобие улыбки. Это окончательно обескуражило Черчилля.
– Я... я не против...– пробормотал он.– Но раз вы задаете мне вопрос, вот мой ответ, - уже твердо добавил он, заставив себя собраться с мыслями, - Этот флот должен быть или потоплен, или разделен.
Черчилль тут же пожалел, что эти слова сорвались с его губ. Они были подготовлены на тот случай, если бы Сталин, прижатый к стене и вынужденный пойти на решающие уступки, попытался выторговать себе хоть чтонибудь. Только тогда надо было сказать эти слова, а вовсе не сейчас!
В зале наступила полная тишина. Члены делегации перестали собирать бумаги. Слышалось только непрерывное жужжание комаров.
– Вы за потопление или за раздел?– спросил Сталин, На этот раз голос его прозвучал резко. Выражение лица изменилось. Глаза были прищурены, а усы чуть приподнялись.
– Все средства войны - ужасные вещи...– сознавая, что говорит невпопад, опустив голову, глухо произнес Черчилль. Он поймал себя на том, что боится глядеть Сталину в лицо. Но не поднять глаза на Сталина значило признать свое поражение в этом мгновенно возникшем, неожиданном поединке.
Черчилль заставил себя поднять голову. Сталин смотрел на него по-прежнему спокойным, невозмутимо доброжелательным взглядом.
– Флот нужно разделить, - назидательно сказал Сталин.– Если господин Черчилль предпочитает потопить флот, -
– Но в настоящее время весь флот в наших руках!– воскликнул Черчилль.
– В том-то и дело!– с почти неприкрытым сарказмом, как бы радуясь, что до Черчилля дошел наконец смысл его слов, подчеркнул Сталин.– В том-то и дело!– повторил он.– Поэтому нам надо решить этот вопрос.
Черчилль посмотрел на Трумэна. Президент поправил галстук, дотронулся до своих очков с толстыми, в едва заметной оправе стеклами и неуверенно сказал:
– Завтра заседание в четыре часа.
ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ
"ШУСТРЫЙ МАЛЬЧИК"
Прием, который советская делегация устраивала в честь участников Конференции, должен был состояться в зале, расположенном в одном из крыльев замка Цецилиеыхоф.
Когда Трумэн объявил заседание закрытым, первым из-за стола поднялся Черчилль. Тяжело ступая, он направился к двери, которая вела в рабочий кабинет английской делегации.
Минутой позже, видя, что Сталин вежливо ожидает, пока другие участники заседания встанут со своих мест поднялся и Трумэн.
Дверь перед Черчиллем распахнул Томми Томпсон.
В качестве охранника из Скотланд-Ярда он был прикреплен к Черчиллю, когда тот еще был рядовым министром.
Постепенно Томми превратился в нечто среднее между помощником и главным телохранителем британского премьера.
На полшага позади Черчилля шел Антони Идеи. "Первый денди Англии", как в свое время называли Идена газеты, человек, мягкий в обращении, на этот раз он готов был обрушиться с упреками на своего шефа.
До сих пор у него никогда не возникало такого желания. Свою нынешнюю государственную карьеру Идеи делал как бы под сенью Черчилля. Все его настоящее и будущее было связано с этим властным, своенравным, честолюбивым и по-своему ярким человеком. Идеи давно смирился с таким положением и никогда не помышлял о каком-либо бунте.
Но сейчас он чувствовал, что не в силах сдержаться.
Едва они очутились в рабочем кабинете британской делегации, Идеи, обращаясь к Черчиллю, воскликнул:
– Я не нахожу слов! Я удивляюсь вам, сэр!
Черчилль даже не обернулся. Он медленно шел по темно-синему ковру, покрывавшему весь пол рабочего кабинета. Приблизившись к письменному столу, стоявшему на другом ковре - сером, с розовыми узорами, - он неожидавно сказал:
– Странный стол, Антоны, не правда ли?
Стол и вправду был странный. Небольшой, из белого полированного дерева, со столешницей, опоясанной с трех сторон резными загородочками, он был бы уместнее в женском будуаре, нежели в деловом кабинете. Возле стола стояло кресло, обитое синим плюшем, но было просто невозможно представить себе, что грузный Черчилль может сесть в него и работать за этим декоративным столиком.