Победа. Том 1
Шрифт:
Стимсону хотелось спросить: не намерен ли президент информировать также и русских?
Еще месяц еще неделю назад такой вопрос прозвучал бы нелепо Работа над новым оружием была строжайшей государственной тайной. Если уж англичане ничего толком не знали, то о русских нечего было и говорить.
Но теперь Трумэн решил информировать Черчилля о взрыве. Поэтому вопрос насчет русских был вполне уместен - ведь до начала совместных с ними военных действпй против Японии оставалось меньше месяца...
Однако мысль о том, что Сталин может
Трумэн истолковал его молчание как согласие выполнить только что полученные указания.
– Вернемся к нашим гостям, Генри, - сказал Трумэн.– В конце концов, столь высокопоставленные американцы должны знать, о чем мы с вами тут секретничаем...
Он первым вошел в гостиную и остановился у рояля.
– Отлично, мистер Лист, - поощрительно улыбаясь, сказал Трумэн.– У меня к вам просьба: сыграйте, пожалуйста, вальс Шопена. Тот самый, опус сорок два.
– Боюсь, сэр, что я не очень хорошо помню его наизусть, - ответил Лист, вставая.– А нот у меня с собой нет.
– Я распоряжусь, чтобы их доставили как можно скорее. Вы сыграете этот вальс, когда у меня в гостях будет Сталин. Составьте, пожалуйста, программу, которая понравилась бы русским. Как вы полагаете, Генри, - с усмешкой спросил Трумэн Стимсона, стоявшего у него за спиной, - дядя Джо любит музыку?
– Не знаю, мистер президент, - сухо ответил Стимсон.
– Шопена не любить нельзя.– Трумэн любезно кивнул Листу и направился в столовую.
ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ
ПЕРВЫЕ ЗАМОРОЗКИ
Восемнадцатого июля я проснулся в отвратительном настроении. Сначала, как это часто бывает, не мог попять, в чем, собственно, дело. Потом понял: причина в том, что меня с некоторых пор преследуют неудачи.
Вчера журналистскую братию вытурили из Цецилиенхофа. Теперь я вряд ли еще раз увижу "Большую тройку".
Правда, генерал Карпов предупреждал меня, что на заседания Конференции журналисты не будут допускаться. Но я все же надеялся на чудо, на счастливый случай, на то, что встречу среди начальства кого-нибудь знакомого по фронту или уговорю офицеров охраны - в конце концов, Цецилиенхоф, как и сам Бабельсберг, находится в советской зоне оккупации помочь мне проникнуть в зал заседаний...
Но вчера я понял, что все эти надежды тщетны. У ребят из охраны лица становились каменными, как только я намекал на то, чтобы попасть хотя бы на антресоли зала заседаний и краем уха послушать, о чем идет разговор за круглым столом.
Лежа в постели, мокрый от жары, потому что спал под немецким пуховиком, я стал обдумывать свое положение.
Хорошо, говорил я себе, в первых двух корреспонденциях мне, по-видимому, удалось обойтись общими рассуждениями, сдобрив их кое-какими деталями, создающими эффект присутствия.
Но теперь все эти детали наверняка использованы и союзными журналистами. О чем же писать дальше? Первый день Конференции прошел, но что я знаю
Между тем в советских газетах уже объявлено, что Конференция началась, а в западном мире о ней уже и раньше знали по сообщениям об отъезде Трумэна в Европу!
Когда я проснулся и посмотрел на часы, было двадцать минут седьмого. Я встал, не спеша оделся, побрился и вошел в столовую минут через десять после того, как она открылась.
Однако большой зал на первом этаже был почти полон.
Кинематографисты еще не пришли, - значит, подумал я, никаких протокольных мероприятий утром не предполагалось. Но несколько знакомых лиц я все-таки разглядел.
За одним из столиков сидел черноволосый стройный молодой человек с сосредоточенным, неулыбчивым лицом, а напротив него - другой, постарше, широколицый и широкоплечий. Оба были в серой наркоминдельской форме. Теперь, после вчерашней съемки, я уже знал, что это наши послы в Соединенных Штатах и Англии - Громыко и Гусев.
За тем же столиком сидел Подцероб, первый помощник Молотова.
Все они о чем-то беседовали, но так тихо, что даже стоя рядом нельзя было бы расслышать ни одного слова.
Я подумал, что любая из фраз, которыми они обменивались, вероятно, могла бы стать темой моей будущей корреспонденции.
На мгновение у меня мелькнуло желание подойти, представиться и спросить, что происходило вчера на Конференции. Но это было бы, конечно, глупо. При той атмосфере секретности, которая окружала Цецилиенхоф, я попросту не добился бы никакого ответа, а впоследствии, может быть, получил бы и взбучку за неуместные вопросы.
"Карпов!– решил я.– Только Карпов может мне помочь! Надо увидеть его как можно скорее!"
Съев свою яичницу и запив ее стаканом кофе со сливками, я вышел на улицу.
Мои часы показывали без десяти восемь.
Я быстро добрался до того особнячка, к которому три дня назад подвез меня Карпов. С трудом удерживаясь, чтобы не козырять встречным офицерам, я подошел к часовому, показал ему "ПРОПУСК НА ОБЪЕКТ" и поднялся на второй этаж.
Карпов разговаривал по одному из двух телефонов, установленных на его столе. Кивнув мне, он некоторое время продолжал слушать своего собеседника, потом коротко сказал:
– Понял. До свидания, - и положил трубку на рычаг.
– Здорово, Михаиле!– То, что Карпов обратился ко мне столь неофициально, обрадовало меня. Я надеялся на доверительный разговор с генералом.
Опасаясь, что его могут куда-нибудь вызвать или позвонить по телефону, я быстро сказал:
– Василий Степанович! Я в отчаянии!
– В отчаянии?– удивленно приподнимая густые брови, переспросил Карпов.– Что так?
– Мое пребывание здесь просто бессмысленно. Меня никуда не пускают. В Цецилиенхофе мне удалось пробыть несколько минут, и то до начала Конференции. Этого достаточно для кинематографистов и фотографов, но не для меня... Я же писать должен!