Победители недр
Шрифт:
Володя глубоко вздохнул, сердце сразу замерло; потом пошарил рукой по доскам стенки и сильно нажал на одну из них. Доска подалась. Ещё нажим. Доска совсем отделилась; свет ударил в глаза и на мгновение ослепил. Володя осторожно протиснулся в отверстие, выпрямился и с любопытством осмотрелся: яркий свет заливает высокую круглую камеру, тесно заставленную машинами и ящиками; огромные барабаны тихо разворачивают тонкие серые шланги; насос на баке неслышно двигает шатуном; диски под стальными колоннами медленно, почти незаметно вращаются; чёрные горбатые моторы
Большая, круглая, как шар, каюта с плоским полом залита ярким желтоватым светом. За столом у стены, в голубых комбинезонах и беретах, – Малевская и какой-то мужчина. По голосу – не Мареев… Значит, Брусков… На столе книги, чертежи… Брусков что-то говорит, водя карандашом по чертежу. У круглой выгнутой стены – гамаки за занавесками, на стене висят приборы, аппараты, баллоны, шкафчики с инструментами, лабораторной посудой… Володя спустился ещё на две перекладины и дрожащим голосом сказал:
– Здравствуйте! Можно войти?
Стало так тихо, что не слышно было ни шороха и скрежета за стеной, ни гудения моторов.
Сидевшие повернулись и вскочили так резко, что лёгкие стулья отлетели в сторону. Брусков застыл с поднятым лицом и раскрытым ртом. Малевская схватилась за стол; глаза её стали круглыми от недоумения и испуга.
"Голубые… как комбинезон…", – пронеслось в мозгу Володи.
Наконец Брусков выдохнул:
– Откуда ты, мальчик?
Держась за перила, Володя кивнул наверх:
– Из ящика…
И вдруг звонкий, безудержный смех наполнил каюту.
– Заяц! Заяц!.. – хохотала Малевская, падая на стул. – Ой, не могу!.. Спасите! Заяц!.. Никита!.. Никита!..
Она бросилась к люку и, задыхаясь от хохота, крикнула вниз:
– Скорей сюда, Никита!.. Заяц! Настоящий! Живой!.. Заяц!..
И опять упала на стул, обессилев от смеха.
– Ой, не могу!..
– Мальчик, ты живой? – продолжал недоуменно Брусков. – Ты мальчик или заяц? Ну, спускайся вниз. Если ты заяц, мы тебя изжарим.
– Я не заяц, – обиженно возразил Володя, медленно спускаясь по лестнице. – Я пионер…
Он был несколько озадачен таким приёмом.
Из люка показалась голова Мареева. Он быстро поднялся из нижней камеры, откуда доносились гудение моторов и глухой скрежет. Строгая складка легла между густыми чёрными бровями. Недобрые глаза уставились в лицо Володи, всегда круглое, румяное, а теперь всё сильнее бледневшее, по мере приближения Мареева.
– Кто вы такой? – резко спросил Мареев,
– Я – Володя… Владимир Колесников… – дрожащим голосом ответил Володя, перекладывая узелок и книгу в другую руку. – Я… я… залез в ящик…
– Как вы смели это сделать? – загремел Мареев. – На вас красный галстук! Вы пионер? Вы знаете, что такое дисциплина?
Румяные губы мальчика стали подергиваться. Большие серые глаза с пушистыми ресницами наполнились слёзами.
– Я знаю… я знал… вы ругать будете… Я не мог… я должен был…
– Вы знаете, что вы наделали? Вы все наши расчёты опрокинули! Все наши запасы кислорода, продовольствия, воды, подъёмной силы рассчитаны на трёх человек, а не на четырёх! Что же мы теперь будем делать с вами?
– Придётся сделать остановку и высадить, – едва сдерживая смех, сказал Брусков.
Володя перевёл на него растерянные, испуганные глаза.
– Зачем же? Это… это невозможно…
– Кто ваши родители? – продолжал сурово допрашивать Мареев.
– Папа – начальник электромеханического цеха шахты "Гигант".
– Ну, что теперь делать? – возмущённо говорил Мареев. – Вы представляете себе, каким опасностям вы можете подвергнуться? Что там наверху переживает ваша мать! Вам учиться надо, а вы в авантюры пускаетесь!
Разговор переходил на более твёрдую почву дискуссии, и Володя немного ободрился.
– Я должен был пойти с вами, – сказал он. – У вас тоже должна быть смена… Вы должны передавать опыт… Я вот передавал свой опыт по моделям Кольке, и вы должны…
– Ишь какой! – фыркнул Брусков.
– Опыт передавать? – закричал Мареев. – Вот я сейчас передам по телефону на поверхность, чтобы вас выгнали из пионеротряда за недисциплинированность!.. Галстук с вас снять надо за такое безобразие!..
Губы мальчика задрожали сильнее… Катастрофа нарастала на глазах у всех. Володя закусил губу до боли и потом сказал прерывающимся голосом:
– Вы… вы… этого… не сделаете… Я… я… буду полезен… я знаю… я знаю электротехнику…
Дальше продолжать было невозможно: могло кончиться чёрт знает чем – слёзами, рёвом, позором. Володя, громко сопя и моргая, прижал к груди узелок и книгу и замолчал.
Должно быть, от вида этого жалкого узелочка и книжки, прижатых к груди, от глаз, наполненных слёзами, дрогнуло сердце Малевской. Она дотронулась до рукава Мареева.
– Ну, будет, Никита, – тихо сказала она. – Не мучь его. Он ведь и без того устал… и, наверное, голоден. Ты когда залез в ящик, мальчик?
– Ночью… перед вашим отъездом…
Под добрым взглядом голубых глаз Малевской сердце Володи постепенно согревалось.
– Больше двух суток! – всплеснула руками Малевская. – И не спал, наверное? Ты ел хоть что-нибудь?
Она заметалась по каюте. Подвинула стул к столу, обняла Володю за плечи, чуть прижала его к себе и повела к столу.
– Потом разберёмся, Никита! Дай ему успокоиться, отдохнуть… Иди, Володя. Садись, голубчик… Поешь… Потом поговорим.