Под часами

Садовский Михаил

Три ночи Юрик не выходил из ее комнаты… читал стихи на память… угощал вином… и учил…"Откуда ты все это знаешь?" — Спросила его Наденька, когда они под утро лежали уже совсем сморенные усталостью и смотрели на сереющее окно с сожалением. Им все было мало… но впрок нельзя ни наесться, ни напиться…

"Учительница была хорошая. " — Совершенно не стесняясь, ответил Юрик. "Учительница? Твоя учительница?" — Наденька даже задохнулась. "Нет. Я не так выразился. А ты не ревнуй. Это давно было, во-первых, а, во-вторых, в каждом деле должны быть наставники, как учит нас партия… Он хмыкнул…

"Наставники?!" — Нет, Наденька была возмущена. "Ну, все так живут. Не в кустах же детей находят. Табуретку

делать и то учат, а тут человека — это ведь непростая работа, правда? Бесценный человеческий опыт… — Он придвинулся к ней, и она снова, как при первом поцелуе, отметила только: "Я же то же самое подумала"! — и не отодвинулась, а повернулась к нему и ласково улыбнулась…

За эти праздники Наденька сильно повзрослела. Юрик уехал в мореходку, где учился на четвертом курсе. Наденька теперь все праздники справляла с теми же подружками и не обижалась, когда они спрашивали, пригласить ли для нее кого-нибудь для пары…

Ее теперь коробило не то, что вечером в доме отдыха, а несоответствие пуританских речей с тем, что было на самом деле. Она вдруг заметила это, и теперь эта соринка торчала в глазу и не мешала видеть, а обостряла зрение на все остальное…

Дома родители молились на нее, они чувствовали, что она правильно и властно входит в жизнь…

В свои двадцать два она уже знала, где что и как достать, где подзаработать удачно и честно… она была привлекательна, и со стороны казалась простоватой и беззаботной — не дурочка, но так…

На самом деле после встречи с Юрой она почувствовала совсем другой интерес к жизни и другой ее вкус, и теперь сознательно искала, как успешнее добиться желаемого: положения в обществе и всех отсюда вытекающих благ для сытой жизни… ее вела не покорность судьбе девочки-простушки, ее вел расчет и обостряющаяся интуиция…

Когда же она сама поняла, что ради чего-то большого и необходимого ей готова заплатить самой дорогой ценой (ну, разумеется не бросаться на амбразуру), она очень удивилась, что так спокойно и без всякого стыда сжилась с этой неожиданно открытой мыслью… ее образование было окончено. Базовое. А шлифовка, как известно, идет всю жизнь…

По мере своего взросления и более тесного общения со старшими коллегами "товарищами" она понимала, на чем держится эта власть — на том уровне, на каком ей было доступно, — "номенклатура" великое слово, которое, очевидно, вмещало больше, чем все остальные, в русском языке. Это было посильнее, чем бояре или дворянство, помощнее, чем капиталисты, а главное точнее и, как ей казалось, прочнее — вечнее… бояре давно прекратили свое существование, дворян отменил пролетариат, и он же создал номенклатуру — вечного руководящего, самовозрождающегося и самодостаточного лидера, в то время, как капитализм "загнивал", переходил в последнююю свою стадию, а там уж рукой подать и до светлого будущего…

Но она, как и все ее коллеги, получала возможность "отовариться" импортной дубленкой, пить растворимый, империалистами приготовленный кофе, а не бурду по 6 р., слушать музыку на импортном магнитофоне и доставать японский, невиданной гарантии на 20 лет, телевизор…

Первая же поездка за границу в ГДР открыла ей еще очень многое, о чем даже не говорили, никто и никогда, но что ей очень понравилось… и пиво, и подарки, и обмененные не по курсу рубли на марки…

На работу она вышла с хорошим дипломом и на хорошее место, а через полгода перешла в отдел культуры райисполкома, оттуда в райком…

Толечка ее тоже оказался будущим моряком… это ее рассмешило в первый день знакомства… она правда не объяснила своему новому знакомому, что ее так развеселило… это знакомство было первым ее отступлением от программы, которая сложилась сама собой — она влюбилась! Да так влюбилась, как описывалось в романах! Он

был красив, старше ее на год и жил тоже на Черном море, как и прежний ее моряк. Она летала к нему на субботу и воскресенье — это было так романтично, так ново, так не по-нашему… а когда возник вопрос о женитьбе, она использовала свои связи и знакомства и перевела его в свой город — не поехала к нему… больше того, смогла устроить в управление, и он уже смог теперь работать на загранрейсах, как представитель управления… но здесь при оформлении вышла заминка… его анкета… отец был репрессирован… правда, потом реабилитирован, но… попадают же сволочные управленцы… мол, мало ли что, береженного бог бережет, и все такое… она снова приложила усилия и включила все более расширяющиеся связи… вот, когда засияла звезда номенклатуры…— все сработало безотказно… Толечка поехал старпомом, т. е. тоже номенклатурной единицей по Северному морскому пути… плыть все равно где, а там большие надбавки…

Жизнь казалось устоялась… пока в поле ее "надсмотра" не попали театры. Что-то зашевелилось в ней, пробудилось… юношеская неудовлетворенность снова сталкивала к романтике… она стала завидовать богемным актрисам, выкраивающим копейки на воротник, но готовым пропадать день и ночь в своем любимом театре… она, побывав на банкетах после премьер, стала приглядываться к звездам… приглядываться только — не примериваться… она завидовала их беспечной речи, свободе общения, простоте выражения желаний… она презирала середнячков, подобострастных и подстраивающихся, ненавидела независимых толкователей собственных идей, которые не понимали, что есть слово "нельзя" — и все! Нельзя! Не пойдет. Не состоится. Не увидит света. Не будет выпущено. Не… и она завидовала им, потому что они так верили в то, что говорили сами и придумывали сами. Она же произносила то, что нужно и так, как нужно…

В это самое время появился Павел Васильевич. Этот ее поразил тем, что на сцене у него все было вкусно и ловко — не придерешься… она у него приняла уже три спектакля и всегда могла ими козырнуть: "А у меня!.." И билетики у нее просили достать на эти спектакли… после третьей премьеры все и началось… Пал Силыч был в ударе! Спектакль получился, банкет удался, машину она отпустила — зачем шоферу знать, когда она уйдет из театра. Ушла она поздно. Под утро. Сначала Павел Васильевич провожал ее домой по ночному городу — она жила недалеко в центре, потом они вернулись в театр — он обещал ей сказочное зрелище: пустой зал с горящим на сцене дежурным светом, голоса из портьер, шорохи закулисных дебрей, отсветы по потолку в старом кабинете от проезжающих по проспекту машин, когда сидишь на старом кожаном видавшем немало диване и смотришь вверх мимо старинной хрустальной люстры…

Она даже сама не поняла, как это случилось… Толи давно не было, больше полугода, наверное, она соскучилась по мужской ласке, или просто забыла, что замужем — пили долго и крепко…

И вдруг она затосковала. Именно после этого. Она всегда мечтала быть на виду, наверху… она тащила мужа, но его верх был — верхом волны в шторм, а выпивать он любил в кругу друзей и не на виду… Павел Васильевич другое дело — он честолюбив и способен на многое, еще молод и уже заявил о себе — она может, толкая его, взлететь высоко. Она мечтала о театре? Она будет не только в нем — над ним! И, если она не формулировала этого так цинично откровенно, то несомненно именно так думала или, вернее, подразумевала, сойдясь с ним… он ради карьеры будет слушаться, а она знает, как рулить. Она уже знала очень многие рычаги и кнопки. Она уже стала номенклатурой, потому что умела ими управлять, а эти рычаги и кнопки приведут в движение любой механизм — главное, уметь управлять ими — посредниками! Наука управления. Управленческий аппарат. Руководящая роль…