Под соусом
Шрифт:
На второй день моей работы, когда мы закончили подготовку к программе «Королева кухни», ее ведущая, Мэвис Делакруа, приходит проверить нашу работу. Серебристая копна волос Мэвис смахивает на шляпку гриба, губы кроваво алеют, очки в массивной роговой оправе закрывают пол-лица. Она практически ничего не говорит, просто осматривает рабочее место, чтобы убедиться, что на экране все будет выглядеть эффектно.
В углу кухни установлен телевизор, чтобы мы смотрели шоу Мэвис в прямом эфире. Когда камера крупным планом показывает, как она рубит лук, я замечаю ее ярко накрашенные, в цвет губ, длинные ногти и громадные перстни с камнями, по три на каждой руке. Если за кадром слышится
К концу третьего дня на кухнях кулинарного канала мне уже порядком надоело с ювелирной точностью стругать морковку, отмерять столовые ложки масла и сервировать блюда на начальной, средней и конечной стадии. Я даже пыталась представить шинкование как медитацию, но очень скоро и медитация перестала помогать.
Мои коллеги по кухне — женщины славные, но все они либо помолвлены, либо замужем, а здесь подрабатывают в промежутке между помолвкой и свадьбой или свадьбой и рождением ребенка. Всех их здорово впечатляет тот факт, что я работала в настоящих ресторанах. «Мне бы ни за что не справиться», — восхищалась одна. Думаете, я сильно возражала?
Работать без надзора, окриков и вообще без мужиков куда как легче, но все же кулинарный канал — это одно из тех мест, где можно незаметно дотянуть до старости и никто никогда не оценит твоего мастерства в нарезке овощей кубиками или художественном оформлении рыбы. Это скорее полустанок, чем конечная цель путешествия под названием карьера. Более того, общество всех этих прочно замужних женщин только подчеркивает мою неприкаянность и несостоятельность — во всех сферах.
Впрочем, обстановка довольно приятная. Мы рассказываем друг другу о себе: где выросли, как ходили в школу, шепчемся о своем, девичьем: где сделать мелирование, у кого лучший гинеколог. Они описывают мне мужей или женихов, а я им — своих бывших парней. Они сразу начинают подыскивать мне пару среди своих родных или двоюродных братьев, среди друзей и школьных товарищей. Одна коллега любопытствует, не родственница ли я Джулии Митчнер. Я говорю — нет.
Но вот и начало программы; мы все уставились на экран: Мэвис Делакруа вынимает из духовки сковороду с жареным сомом (которого я очистила и поджарила до идеального золотистого блеска) и, подмигивая в камеру, причмокивает:
— Вот это Мэвис Делакруа называет «М-м, пальчики оближешь!»
Аудитория разражается шквалом аплодисментов.
Просто удивительно, какого успеха смогла добиться эта женщина.
Доехав по первой ветке до Западной Семьдесят девятой улицы, я выхожу из метро и иду через Центральный парк. Конец апреля. Влажные зеленые холмы покрылись созвездиями нарциссов. Велосипедисты нарезают десятикилометровые круги, бегает трусцой разношерстный народ, веселый и здоровый. Я бы тоже пробежалась, да у меня похмелье: вчера вечером выпила бутылку «Божоле Нуво» и закусила гигантской плиткой шоколада «Кэдбери» с орехами и изюмом. Все это — в кинотеатре, проливая слезы над сентиментальным фильмом с Долли Партон в главной роли. Я и не знала, как она гениальна — поет, играет… А фигура какая! Это нечто. Но теперь мне хочется поскорее вернуться на Десятую улицу и завалиться спать.
Табличка над большой деревянной входной дверью сверкает золотыми буквами: «Восточная Семьдесят девятая улица, 151». Нажимаю на звонок и жду, провожая взглядом моих состоятельных ровесниц, которые тащат полные сумки из магазинов «Сакс» и «Рынок Грейс».
Дверь открывает пухлая дама лет шестидесяти с длинными седыми волосами. Обе руки от запястий до локтей в массивных серебряных с бирюзой браслетах.
— Ты, должно быть, Лейла, — предполагает она. Голос у нее мягкий, лицо загорелое, в уголках глаз и рта — веселые морщинки. — Я Дори, — она крепко пожимает мне руку. — Заходи же!
Надо же, я представляла себе тетушку Билли совершенно другой. Дори проводит меня в уютную гостиную и жестом предлагает устраиваться на большом кожаном диване, сама садится напротив в такое же кожаное кресло. Обивка нежная, блестящая, как шкура гнедой лошади, и по цвету такая же. Я непроизвольно глажу ее. В камине потрескивают дрова, наполняя комнату душистым теплом. Пахнет лимонами и лесом. Похоже на рекламную картинку от Ральфа Лорена [53] .
53
Модный дизайнер.
С минуту Дори Виндзор молча разглядывает меня и вдруг вскакивает (я и сама от неожиданности подпрыгиваю на диване):
— Ох, прости, пожалуйста. Временами я совсем соображать перестаю. Поешь что-нибудь? Или уже обедала?
Я сегодня еще и не завтракала, но заверяю:
— Да-да, обедала, спасибо.
— Как насчет чая? Или лучше хереса?
Стакан хереса мне бы сейчас не помешал…
— Хорошо бы чаю.
Мотнув головой в сторону, Дори весело говорит:
— Следуй за мной.
Кухню, конечно, профессионально оборудованной не назовешь. Ножи сто лет никто не точил, некоторые из них ржавые, пара железных котелков, кажется, сохранилась со времен Гражданской войны. Впрочем, все не так страшно. У меня есть свои ножи, кое-какие сковородки и сотейники.
Столовая увешана картинами, подозрительно смахивающими на Ван Гога. Громадный дубовый стол окружен такими же стульями; в шкафчике вишневого дерева замечаю несколько бутылок дорогого ликера, а также целую коллекцию хрустальных графинов, рюмок и бокалов.
— Здесь я в основном и принимаю гостей, — говорит Дори. — Обожаю готовить. Тебе повезло, ты на этом можешь зарабатывать деньги.
Я вяло улыбаюсь, не вполне разделяя ее энтузиазм.
Она выкладывает на блюдо домашнее печенье — овсяное, арахисовое, шоколадное — и включает электрический чайник, который закипает ровно через шестьдесят секунд.
— «Эрл Грей» подойдет?
Я киваю.
— С молоком и сахаром?
— Просто с молоком, спасибо.
Чай пьем в кожаной гостиной. Я жду расспросов о своем опыте работы.
— Расскажи мне о себе. О своих надеждах, мечтах, — просит Дори.
Вопрос застает меня врасплох, да и ответа на него нет.
— Даже не знаю, — неуверенно говорю я.
— Это ничего. Ты еще молодая. Может, ты еще не поняла, о чем мечтаешь. А может, уже осуществила некоторые мечты, а новых пока нет.
— Не такая уж я и молодая, — возражаю я.
— Да брось ты! — отмахивается Дори. — Сколько тебе? Двадцать три? Двадцать четыре?
— Двадцать восемь.
— Не может быть! И все равно, по мне, двадцать восемь — еще юность.