Под водой
Шрифт:
Туннель кончался крученой петлей, за которой смутно темнел куст водорослей. Сначала Питер просунул голову, одну руку и плечо. Рука соскользнула, потом ухватилась за водоросли. Часть их оторвалась, ил пошел пузырями, но главный куст держался прочно, и, уцепившись за него, Питер выбрался наружу. Потом он стал подниматься, и смутный карликовый мир оторвался от его ног.
Когда солнце обрушилось на его голову и плечи, было похоже, словно он вышел из темноты на свет. Шумно отдуваясь, он поплыл к берегу, небрежно расталкивая воду, как сбрасывает человек спутавшиеся простыни.
Несколько
Но Питер был не склонен предаваться мечтаниям о гипотетических удовольствиях, когда рядом были настоящие. Когда он вновь скользнул в воду, не раздалось ни единого всплеска, только медленно пошли кругами волны. Настроение сейчас у него было размягченное, спокойное. Он плыл в том же направлении, в каком расходились волны, позволяя себе прежде чем поднять руку для гребка, лениво погружаться немного в воду. Сложив губы трубочкой, он дул на воду, разгоняя флотилии пузырьков, втягивал ее носом, лежал на воде и испытывал при этом столь глубокое наслаждение, какое свойственно очень молодому животному. Мороженое было забыто; даже когда он вновь увидел дудник, он не напомнил ему ничего съедобного. Цветы чуть-чуть отливали сиреневым, а стебель заливал густой пурпурный цвет. Он был красивее всех цветов, которые выращивал у себя в саду отец, но так, был вынужден признать Питер, которого течением относило на середину реки, и должно было быть, что на его реке росли лучшие цветы.
Солнце, тишина, усыпляющий гул воды в ушах укачивали его, погружая в полудрему, которой только легкая прохлада реки не давала сделаться полной. Выплывая из тени на солнце и вновь заплывая в тень, он смотрел на выжженную небесную синеву, испещренную раскаленными листьями. В мозгу, подобно сновидениям, проносились мысли. Роскошные детские мечты. Эта спокойная речка вызывала их, как никогда не вызывали ни школа, ни дом. Хрупкие мальчишечьи кости в мгновение ока вытягивались, уподобляясь по строению и прочности мужским; его детский ум, нетерпеливый и неустойчивый, преисполнялся великой мудрости; все: слава, честь, богатство — достигалось с той легкостью, с какой завоевываешь призы на ярмарке.
Питер был сугубо практический парень. Когда это настроение пройдет, он бросит свои фантазии и вернется к житейским делам, которые его ожидали. Мечтания составляли принадлежность реки, та же была настолько в его власти, что он имел все права заполнить ее собою, в натуральную
Внезапный шум — кто-то продирался сквозь кустарник — резко вывел его из забытья. Кто-то приближался. По-прежнему лежа на спине, он стал пристально вглядываться из-под руки. Кусты раздвинулись, из них вылезла, чуть не свалившись в реку, пеленая, смехотворная фигура.
Это была женщина в красном макинтоше. Уже не очень молодая и такая толстая, что рукава макинтоша обтягивали ее руки, точно шкурка — красные колбасы. Зеленая, полумесяцем, шляпа с вуалеткой в мушках закрывала один глаз, тогда как другой яростно сверкал среди мушек. Она была бы смешна, если бы от нее, от ее крутой и пространной веснушчатой, красной груди, ходуном ходившей под разорванной блузкой, от ее сбившихся на шею медных волос, от жуткой, побагровевшей кожи ее лица не исходило что-то леденящее.
Она до того запыхалась, что стояла и не могла говорить, только протягивала к Питеру руки, подзывая его страшным жестом. Он, не отрываясь, в ужасе смотрел на нее, а она сверкала на него единственным видимым глазом. Женщина внушала ему страх, заражая собственным смертельным страхом. Он подумал, что она сумасшедшая; его кожа зудела, и он отступал, пятясь в воде задом.
Она нечленораздельно крикнула:
— Выходи! Выходи, ради бога!
Он смотрел на нее, разинув рот, она через плечо оглядывалась назад, в ту сторону, откуда пришла, и ее руки тянулись к нему так, точно она и в самом деле могла вытащить его на берег.
Питер не двигался. Эти руки, эта огромная веснушчатая грудь, выпиравшая из хлипкого макинтоша, оскорбляли его невинность. Он попытался отвести глаза в сторону, но ее физическая сила чуть ли не гипнотизировала его — не сила жил и мышц, а сила могучей животной плоти.
— Выходи! Выходи, идиотина! — Она стояла на самом краю берега, наклонившись к нему. — Ты должен мне помочь! Слышишь? Мне нужна помощь!
Питер медленно приблизился к берегу, но когда она протянула руку и попыталась схватить его, он отпрянул назад.
— Повернитесь, пожалуйста, спиной, пока я доберусь до одежды.
Его голос прозвучал тонко и смешно; глаз женщины сузился.
— Чтоб ты мог пробежать к ней? Думаешь, мне интересно смотреть на такого головастика, как ты? Вылезай!
Питер не двигался с места, держась на воде в вертикальном положении; лицо его раскраснелось, но оставалось неумолимо. Она бранила его, употребляя слова и угрозы, от которых лишь ярче разгорался румянец на его щеках. Он все равно не двигался, уставясь мимо нее на круглое солнечное пятно на стволе дерева.
— Ах, ради бога! — Она повернулась к нему спиной. — Вылезай и надевай брюки. Если только твоя скромность не требует, чтобы ты надевал их в воде!
Питер не сказал ничего. Он карабкался по скользкому берегу, пытаясь добраться до развешанной на ветке одежды. Едва он продел ноги в штанины, она, обернулась; с пылающими щеками и жутким ощущением тошноты в животе, он натянул брюки на мокрое тело.
Она, не отрываясь, глядела на него сквозь листву, и у него было такое чувство, будто она глядит сквозь его тело и видит что-то по ту сторону.