Подгоряне

Чобану Ион Константинович

родственничка. Так что приходилось отбирать честных.

Свистит требовательно паровичок. Жалобно стонет молотилка. Мы с отцом

выжимаем последние силы из лошадей - нам кажется, что там нас ждут, людям не

во что насыпать зерно, оно из всех семи рукавов течет прямо на землю, и

паровик задыхается либо без воды, либо без топлива - оттого и

плачет-свистит. Мчатся повозки с бочками. Мчимся мы с опорожненными мешками.

Взбудоражено все село...

О чем-то задумалась

мама перед "голубым экраном". Не о серпе ли тоскуют

ее руки? Но что делать серпам, когда и зерновым комбайнам негде развернуться

в наших полях? От края и до края раскинулись по ним виноградники, бегут,

вызывая рябь в глазах, белые столбы подпорок. По всем возвышенностям и

склонам гор покачивается на шпалерной проволоке виноградная лоза.

Виноградники и небо. Небо и виноградники! Мелькают на экране телевизора

механизированные тока, текут пшеничные ручьи в кузова машин из жерл

комбайновых бункеров. Запахи гумна, хлеба и пыли, неповторимые, хотя и

повторявшиеся из года в год, из столетия в столетие, ни с чем не сравнимые

эти запахи можно вызвать лишь памятью обоняния. Не оттого ли вздрагивают ее

ноздри, не оттого ли так глубоко она вдыхает в себя воздух? А не погрустнела

ли мама? Не смущает ли ее собственная совесть: наработавшиеся руки мамины

теперь постоянно побаливают от кистей до самых плеч, и мама не может месить

тесто и выпекать большие калачи, как делала еще недавно. Отец знает это и не

заставляет ее возиться с квашней, вставать к замешенному тесту по нескольку

раз за ночь. Она никому не жаловалась на свою боль, переносила ее молча.

Отец же по-настоящему понял ее страдания лишь "а свадьбе Никэ. Глава нашего

семейства заказал свадебные калачи в сельской хлебопекарне - так теперь

поступают почти все кукоаровцы. В прежние времена с калачами у нас была

целая история. Какая б непогодь ни была на улице, мама гнала мужа непременно

в Бравичи, на мельницу Миллера. Лишь тесто, изготовленное из муки, смолотой

вальцами Миллера, можно было сделать почти воздушным и таким тягучим, что

оно раскатывалось до тонкости папиросной бумаги.

Губы мамы шевелятся. Я не знаю, что она там бормочет. Уткнулась в

телевизор, и губы ее подрагивают. Она явно что-то говорит про себя. Но что?

Почему не заговорит вслух, не откроет нам своих мыслей? Мама убеждена, что

на каждом пшеничном зернышке запечатлен лик господний. Сколько бы ни уверял

Никэ, что не лик божий это, а всего-навсего зародыш, из которого

выбрасывается жальце всхода, мама оставалась при своем убеждении и могла

часами всматриваться в пшеничный глазок. Всматривалась с молитвенным

умилением, будто перед

ней крохотная иконка с изображением Спасителя.

Пшеничное зерно для мамы и вправду было святым, потому она и млела перед

ним, светилась вся каким-то глубоким внутренним светом. Она способна

возненавидеть человека, наступившего на хлебную крошку. И готова расцеловать

тех, кто эту крошку поднимет и поднесет к губам в знак благоговения перед

ней. Смахнуть хлебную корочку на пол - тягчайшее преступление, по убеждению

мамы. Это святотатство, коему нет прощения. Поступить так - это все равно

что плюнуть в икону с изображением Всевышнего Творца - так думала мама. Она

не настаивала на том, чтобы й ее младший сын думал точно так же. Только,

говорила она, пускай и он не пытается отбить у нее святую веру в богоподобие

пшеничного зерна! Она унаследовала ее от своих предков и знала, что дурного

от нее никому не сделается. Если сын сходит с ума от футбола, то это его

дело: пусть себе смотрит, как почти две дюжины великовозрастных верзил

носятся словно очумелые за одним мячом. А ей, матери, пусть не мешает

наглядеться (хотя бы по телевизору!) на то, как возносится хвала Пшеничному

Снопу!

В лице дедушки мама имела хорошего союзника. Со своими постоянно

меняющимися, точнее, варьирующимися амбарными теориями он смотрел все

сельскохозяйственные передачи. Если мы забывали позвать его к их началу, он

страшно сердился. Сейчас он стоял позади мамы и удивленно-радостно кричал:

– Ох, какие толстенные цыгане! Все беш-майоры попали на патрет!..

Скажи на милость!

Механизаторы все в пыли. Руки и лица в масле. Загорели на солнце до

угольной черноты и теперь были похожи на людей, только что поднявшихся из

шахты. Белые полотенца да такие же белые зубы светились у всех.

– Какие тебе цыгане, батюшка?
– ответила отцу мама.
– Сейчас там все

одинаково черные. Земля еще чернее, а родит белый хлеб и нас кормит.

Помнишь, ты пел мне, когда я была маленькой: "Папина дочка, беленькая, как

черная сковородка". Пел ведь?

– Ежели ты была чернее грачонка, как же еще я должен был тебе петь,

коровья башка?! Черненькая, а глаза голубые, как у меня. Такое бывает только

у молдаванок!
– заключил старик не без гордости.

Дедушка не захотел оставаться у телевизора, чтобы посмотреть

праздничный концерт по случаю Последнего Снопа. Сказал, что нагляделся всего

досыта и больше не желает портить свои старые глаза, что за всю свою жизнь

ни разу не топал в хороводе и, слава богу, от этого соски на его титьках не