Подлянка

Дар Фредерик

Нет необходимости долго размышлять: я сразу решаю, что она умна и полна остроумия. В общем, этот товар для меня. Заверните, я беру без примерки.

Я замечаю на крохотном столике тарелку с куском ветчины. Перед ней стоит стакан молока, а рядом банан, который она, вероятно, приготовила на десерт.

– Простите, что беспокою вас, когда вы собираетесь обедать...

– Ну что вы, я так счастлива познакомиться с вами, – возражает прекрасное дитя. – Хотите пообедать со мной? У меня в холодильнике есть еще один кусок ветчины.

– Согласен, но при

условии, что поведу вас сегодня вечером на ужин.

Ее ресницы опускаются ровно на столько, чтобы показать стыдливость, но не недоступность.

– Почему бы нет?

Вот так, все просто. Попробуйте теперь сказать, что шарм Сан-Антонио – газетная утка. Мы едва познакомились и уже влюбились. Она открывает банку зеленого горошка и высыпает его в кастрюлю, чтобы разогреть.

– Вы, очевидно, считаете меня очень общительной? – спрашивает она. – Но месье Пино мне столько о вас рассказывал, что у меня такое чувство, будто я давно вас знаю.

Догадываюсь, что обо мне рассказывал Пинюш. Он наверняка описал меня как первого костолома и первого Казанову нашего века. Надо быть на высоте образа, созданного его рассказами.

– Кстати, почему вы пришли ко мне, господин комиссар?

– Потому что вы алабанка, – отвечаю. Она мрачнеет.

– Не понимаю.

– Некоторое время назад вы подали документы на получение визы, чтобы вернуться на родину?

– Не вернуться, а съездить, – поправляет она. – Я там никогда не была, потому что родилась во Франции, но у меня там родственники, и я бы хотела с ними познакомиться. Поэтому перед последним отпуском я...

– И вам отказали в визе?

– Да.

– После этого отказа вас не вызывали в консульство?

– Нет. А зачем?

Я останавливаюсь в нерешительности. Стоит ли ей все выкладывать?

– Вы читаете газеты? – уклончиво спрашиваю я.

– Разумеется.

– И читали о маленьких инцидентах, случившихся на улице Помп?

Она кивает:

– Да. Вчера из окна выпал стекольщик, а ночью убили двух сторожей. Вы расследуете это дело, комиссар?

– В некотором роде, – улыбаюсь я.

– Понимаю. Месье Пино рассказал вам обо мне, и вы подумали, что я смогу вам помочь понять алабанскую национальную психологию?

– Вроде того.

– Увы, я мало чем могу быть вам полезна, – признается Япакса со скромной улыбкой. – Я была воспитана по-французски, матерью француженкой. Папа оставил мне только имя. В консульство я ходила всего дважды: в первый раз подать прошение о визе, второй – получить отказ. Я не знакома ни с одним алабанцем.

– Вы говорите на алабанском?

– Всех моих познаний едва хватит, чтобы заказать бифштекс с жареной картошкой в ресторане Струклы, столицы...

Она накладывает мне горошек. Я опьянен ее присутствием, ее запахом.

– Где вы работаете в настоящее время?

– На одной фабрике, но сейчас у меня шестидневный отпуск. Фирма меняет оборудование.

После горошка мне бы очень хотелось заняться ею, но меня беспокоит папаша Морпьон. Что такого срочного он хотел мне сказать? Почему утверждал,

что это вопрос жизни и смерти? Зачем оторвал маятник с этих чертовых часов? Сколько важных вопросов, на которые я не могу ответить.

– У вас задумчивый вид, комиссар.

– Я действительно задумчив.

Я немного думаю, потерявшись взглядом в декольте Япаксы, на мой вкус слишком скромном. Мне кажется, я попал на безупречно белые склоны Куршевеля.

– Скажите, мое сердце, – спрашиваю я, – вы не знаете, в Париже есть алабанское землячество? Мне бы очень хотелось побольше узнать о новой Алабании и ее жителях.

– Я знаю алабанский ресторан возле площади Перейр. Кажется, там подают такие же вкусные национальные блюда, как и в Струкле.

– А кроме этого гастрономического места?

– Больше я ничего не знаю.

– А мы могли бы сходить туда поужинать сегодня?

– Если вам этого хочется, с удовольствием. Я свободна. Как я вам сказала, у меня отпуск.

Мы делим банан пополам, и моя очаровательная хозяйка предлагает мне кофе. Отличная идея! Я сажусь на диван, а она варит кофе.

– Вы живете совсем одна? – спрашиваю. Щекотливый вопрос. Она кивает.

– У меня был друг, но мы расстались.

– Выходит, вы абсолютно свободны?

Когда мы выпили кофе, она садится рядом со мной. У меня такое впечатление, что моя привлекательная внешность ей очень нравится. Я обнимаю ее. Она не вырывается. Япаксе хочется пылкого поцелуя. Всякие там легкие чмоканья ее не устраивают. Ей нужны поцелуи с засосом.

По ее пылу я понимаю, как на нее давило одиночество. Соло на мандолине начинали утомлять бедняжку. Ей нужны спортивные упражнения.

Я даю ей то, чего она хочет. Она выходит на орбиту. Стонет, кричит, шепчет, называет меня Фернаном, но мне на это наплевать, я не придирчив. Сколько баб по всему этому большому миру называют своих мужей Сан-Антонио, когда те начинают изображать из себя суперменов! Впрочем, несмотря на поглощенность текущим занятием, она замечает свой ляпсус и просит прощения, которое я ей охотно даю. Мы продолжаем резвиться с большой куртуазностью. Переговоры ненадолго заходят в тупик, но диалог завязывается вновь, и мы приходим к решению, которое дает полное удовлетворение обеим сторонам. Когда я собираюсь поблагодарить ее, а она меня, кто-то стучит в дверь. Мы оба корчим одинаковую гримасу. Япакса смотрит на меня хмурым взглядом, проклиная того, кто позволяет себе нарушать таким образом нашу благородную партию удовольствий. Новый стук,

– Откройте! – бросает властный голос. – Полиция!

Слюна застревает в моей глотке, как джип на грязной дороге. Если коллеги явятся к Мисс Косе, хорошо я буду выглядеть в таком виде.

– Секунду! – отвечает малышка.

Она встает, в то время как я повыше натягиваю на себя простыню, и в костюме Евы идет к двери. Она отпирает замок, отходит в сторону, чтобы максимально скрыть свою наготу, приоткрывает дверь и выглядывает в коридор.

– Что вы хотите? – спрашивает она.

– Вы мадемуазель Данлхавви?