Подлянка

Дар Фредерик

– Ты все-таки не слишком там расходись, Берю, ладно?

– Я очень ловкий человек. Тебе об этом расскажут все дамы.

– И главное, не намекай им на возможно имевшую место пальбу.

– Нет, честное слово, ты принимаешь меня за последнего идиота! – возмущается мой доблестный помощник. – Я знаю свою работу. Ты мог бы уже давно это заметить!

Глава 5

– Я вам не помешал, месье Морпьон?

Кажется, я впервые назвал учителя его прозвищем вслух. Я прикусываю губу, но Мопюи даже глазом не моргнул. Он привык.

– Нисколько, мой юный друг.

– Вы

были дома, когда стекольщик...

– Да, но, увы, не у окна. Я услышал глухой удар, крики и гул толпы. Когда я выглянул, это уже произошло...

– Я снова попрошу у вас бинокль. Театр напротив продолжается. Утренний спектакль мы видели, сейчас начнется вечерний.

Он находит бинокль во временно пустующем помойном ведре и протягивает его мне. Я прячусь за разорванной занавеской. Жалюзи напротив опущены. Надеюсь, Толстяк сумеет заставить их поднять. С каким наслаждением мой острый взгляд устремится тогда в это дипломатическое логово! Те из вас, кто потупее, конечно, спрашивают себя, почему я сам не отправился с визитом в консульство, раз оно вызывает у меня такое любопытство. В порядке исключения признаю, что их удивление оправданно. Но запомните, гиганты мысли, что я появляюсь, когда без меня не обойтись. Сан-Антонио – это элитное подразделение, суперзвезда. По пустякам он силы не расходует.

Наставив на нужное окно бинокль, я жду.

– Выпьете со мной чашку какао? – шепчет Морпьон.

– Охотно, – рассеянно отвечаю я.

Напротив жалюзи поднимаются, и я вижу объемную физиономию Толстяка. Месье Берюрье ведет диалог с типом в черном, в котором я узнаю описанного Пинюшем секретаря. Я оставляю их, чтобы осмотреть комнату. В сером полумраке я различаю министерское бюро с потускневшей бронзой. Мрачноватый столик! Покрывающая его шаль придает ему вид катафалка. Зато, вопреки сказанному нашим прыгуном из окон, под бюро находится совершенно целый ковер. Я снова навожу бинокль на Берю и его собеседника. Они оживленно беседуют. Если бы на улице не стоял такой шум, я бы услышал их слова. Беседа длится добрую четверть часа, после чего Толстяк откланивается.

– Вот ваше какао! – сообщает любезный Морпьон и сует мне в руки чашку с дымящейся жидкостью. Я без предосторожностей отпиваю.

– Вы уверены, что это какао, учитель? – бормочу я. Морпьон делает глоток и спокойно качает головой.

– Нет, я ошибся. Это льняная мука, но какая разница? Главное утолить голод, мой юный друг, а гурманство – это форма обуржуазивания.

– Может быть, – соглашаюсь я. – А вам никогда не приходила мысль делать лечебные отвары, например, из бананов?

И после этой малопочтительной реплики я бегу присоединиться к Толстяку.

Берю сидит в машине, более задумчивый, чем статуя Будды. Его фиолетовый нос похож на клубнику, получившую на сельскохозяйственной выставке первую премию, да так и забытую там.

– У тебя недовольный вид, Берю, – прямо говорю я.

– А я недоволен, – так же прямо отвечает он.

– Почему?

– Потому!

Прямота, точность и лаконизм ответа ясны всем. Меня так он просто ослепляет.

– Ты великолепно владеешь языком, Берю, – восхищаюсь я, – всеми его тонкостями и нюансами. Ты владеешь им столь же виртуозно, как безрукий теннисной ракеткой... Как бы я хотел создать оду в честь твоего слога. Почему у меня нет одной десятой твоих талантов, чтобы воспеть

оставшиеся у тебя девять!

Это немного опьяняет Берю. Его лоб, и так узкий, как лента пишущей машинки, сужается еще больше. Налитые кровью глаза кровенеют сильнее.

– Если ты считаешь, что сейчас время пороть чушь, я не возражаю, – брюзжит Жирдяй. – В этом деле мне нет равных. Я сдаюсь без сопротивления:

– Ну, Толстяк, как твой дипломатический визит?

– А никак! Эти макаки обвели меня вокруг пальца. Сильны они брехать! Ой сильны!

– Объясни...

– Сначала они мне сказали, что никогда не вызывали стекольщика. Каково, а?

– Да уж, сильны.

– Во, и я о том же. Во-вторых, они мне объяснили, что Пино встал на кухонный стул, чтобы подготовить раму. Потом он спустился вырезать стекло, а когда полез его вставлять, ошибся и встал на другой стул, оказавшийся поблизости: Это объяснение снимает наши возражения. Я же говорил, что они сильны!

– Ты сказал, что стекольщик утверждает, что его столкнули?

– Еще бы!

– И что они ответили?

– Это их рассмешило. Парень в черном, о котором рассказывал Пино, мне сказал, что стекольщик, должно быть, был пьян и что он может подать жалобу, если ему хочется. Знаешь, он выглядел чертовски уверенным в себе...

– Расскажи мне о кабинете.

– Шаль по-прежнему лежит на бюро, зато под него положили новый ковер. Я хотел поднять шаль, но секретарь начал орать, что я нахожусь на алабанской территории и не имею права выходить за рамки моих полномочий. Я предпочел замять это дело, тем более ты мне посоветовал...

– О'кей, малыш! Ты правильно сделал. Последняя формальность, и на этом пока закончим.

– О чем речь?

– Деликатно расспросить консьержку консульства, здесь ли живет консул или тут у них только служебные помещения.

Берю покорно удаляется снова. Он как хорошая собака, которой можно бросать мячик столько раз, сколько хочешь: будьте уверены, принесет.

– Ваш вывод? – спрашивает Старик.

Время девять часов вечера. Для начальников вокзалов уточняю: двадцать один час. Босс выглядит немного уставшим. Мне кажется, ему надо изредка выбираться на природу, хотя бы просто проветрить легкие. Спорю, он не видел траву лет двадцать. Мир для него – это картотеки, досье, полицейские... Надо быть Данте, чтобы описать то, что происходит в его голове.

– Ваш вывод? – повторяет он своим чарующим голосом, похожим на скрип спички о коробок.

– Неофициальный вывод, господин директор, – уточняю я.

– Естественно.

– По-моему, на днях было совершено покушение на кого-то из персонала консульства. Стрелок засел в квартире месье Мопюи и расстрелял человека, находившегося в кабинете напротив окна моего бывшего учителя. По неизвестным нам причинам работники консульства держат это в тайне. Он простерли свою заботу о секретности до того, что даже не стали заменять разбитое пулями стекло. Кто был убит? Неизвестно. Даже неизвестно, был ли вообще кто-то убит. Во всяком случае, у жертвы было обильное кровотечение, потому что часть ковра в кабинете была вырезана. Когда Пино явился к ним под видом стекольщика, они его раскусили и решили нейтрализовать навсегда. Думаю, они приняли его не за полицейского, а за представителя враждебной политической группировки, ведущей вооруженную борьбу против их правительства.