Подменыши
Шрифт:
Эльф углубился от реки в лес, следуя едва заметной тропинке. Вскоре тропинка стала совсем невидимой из-за палой листвы. Сначала он пытался разгребать ее, чтобы не сбиться с пути, но быстро устал и пошел наугад. Вскоре понял, что заблудился, но это не удивило и не испугало его. Он шел не заботясь ни о чем и через пару часов оказался на той же поляне, откуда ушел. Несколько минут он стоял, обозревая знакомые места, потом допил коньяк, разгреб слипающиеся листья, улегся в самую их середину, зарылся в них глубоко, как только мог, и уснул, не задумываясь и не зная, что будет делать завтра.
Ему приснился несостоявшийся самоубийца из метро. Он сидел под цветущими вишнями, весь в белых лепестках,
— Небо стоит того, чтобы его увидели. Начнем с простых вещей. Кто боится смерти? Кто боится тюрьмы? Кто готов пожертвовать жизнью ради избавления от счастья свиньи у теплой кормушки, которое нам готовят? Кто не хочет помирать сытым быдлом? Кто считает, что жизнь человека состоит в движении, в прорыве вперед, в достижении неведомого? Кто считает, что развитие человечества, как и эволюция жизни на Земле, состоит в создании и сотворении того, чего никогда не было? Кто согласен, что человек слишком несовершенен и мы должны рвать жилы себе и другим, чтобы он стал лучше? Кто согласен с тем, что прорыв потребует наших жизней и жизней наших друзей? Кто согласен поставить крест на своей жизни и — что гораздо трудней — на жизни других? Кто согласится умереть за других? Кто сможет убить любимого человека, чтобы только не видеть, как он превращается в ублюдка? Мы не боги, мы многого не знаем, так кто согласен умереть ради того, что может оказаться ошибочным? Кто согласен умереть ради нашей правды?
Иван сел бледный, словно вместе со словами из него вытекла половина крови.
— Собрание считать открытым. Белка…
Кроме Ивана и Белки в операции принимали участие только Сатир и Истомин.
— Взрыв состоится двадцать девятого октября. День рождения Ленинского Комсомола, Нестора Ивановича Махно, — она рассеянно замолчала. — Да… Махно, Христофора Колумба, Александра Зиновьева, Галлея. Так… Ещё кого-то. Это предыстория.
Белка говорила это светлая, словно весеннее солнце. После поездки на реку она чувствовала себя так, как чувствует четырнадцатилетняя девушка, впервые поняв, что влюблена. И даже то, что она не понимает, в кого влюблена, совершенно не мешает ей жить и чувствовать безотчетную радость. Всё внутри неё словно бы вдруг превратилось в тополиный пух. Её так и тянуло подпрыгнуть, чтобы посмотреть, сможет ли она полететь. Витая где-то в облаках, она сообщила присутствующим план проведения взрыва. Потом, растерянно обвела всех взглядом и спросила:
— Вы уверены в том, что это необходимо?
— Что? — застыл Иван и вдруг резко дал ей пощечину. Несмотря на худобу, он был очень силён. Голова Серафимы дернулась. — Что за мысли? Теперь, за день до дела?
Сатир рывком бросился на Ивана, но Белка успела вклиниться между ними.
— Все правильно. Я расслабилась. Правильно.
Замерла, закрыв глаза, не переставая всё так же растерянно улыбаться, потерла загорающуюся щеку. В другое время она и сама бы обязательно ответила, как не раз делала, и если сейчас согласилась стерпеть, значит, действительно считала себя виноватой или просто стала другой. Когда открыла лицо и огляделась, глаза её продолжали сиять, как ёлочные игрушки перед Новым годом.
— После взрыва будем стреляться, — сказал Сатир, холодно и презрительно глядя на Ивана.
— После взрыва всё, что угодно, — криво усмехнулся тот.
И взрывчатка, и радиоуправляемые взрыватели были уже куплены. Оставалось только дождаться
Погода была самая подходящая — безлунная ночь и мелкий дождь. До памятника добрались заранее, чтобы было время осмотреться. Они были здесь несколько раз до этого, поэтому местность была им хорошо известна.
Памятник стоял посредине небольшой площадки, вымощенной каменными плитками. В разные стороны от неё расходились асфальтовые дорожки, недавно обсаженные тонкими липами. С одной стороны от площадки проходил непонятно зачем выстроенный высоченный забор из серых бетонных плит, за которым начинался дикий запущенный парк, идущий едва ли не до самой кольцевой дороги. Узкая полоска парка — метров двадцать — была отделена этим самым забором от основного массива, но деревья здесь были какими-то редкими и чахлыми. В этом редколесье Иван и Белка, нагруженные сумками, в которых были взрывчатка и детонаторы, ждали, пока Сатир и Истомин обшарят окрестности. Разведчики бесшумно появились из-за сетки дождя.
— Вроде, все чисто, — сообщил Сатир, тревожно втягивая воздух. — Но что-то томит. Нервы, что ли… Завяжу с травой.
— Да, все нормально… — подхватил Истомин. — И даже более того…
Он вдруг осекся, как будто у него перехватило горло, он быстро оглядел всех и стал смотреть в сторону.
— Волнуешься? — спросил Иван. — Не бойся, сейчас все кончится.
— Да, я знаю. Недолго уже…
Тот внимательно посмотрел на него.
— Ты чего толстый такой? Что у тебя там, бронежилет под курткой? — деловито и весело поинтересовался.
— Нет, скорее наоборот.
Поняв, что внятных ответов не добиться, Иван оставил его в покое.
Для верности террористы подождали еще немного, настороженно вслушиваясь в мерный шорох дождя, и направились к памятнику. Заложили взрывчатку возле одной из ног царя, подсоединили детонаторы к приемнику. С электроникой снова возился Истомин, как самый понимающий. Они отошли на безопасное расстояние, залегли под деревцами у забора. Позиция была выбрана не очень хорошо, но ничего лучшего рядом не было. Все слишком хорошо просматривалось. Пульт взял Иван.
— Ну, поехали! — в темноте сверкнули стекла его очков.
Наступила тишина, и ничего не произошло.
— В чем дело, Ист?
— Дай сюда, — Белка нащупала его руку с пультом, переделанным из обычного телевизионного. Проверила батарейки, они были на месте.
Истомин заворочался, закашлял, потом раздался его сдавленный голос.
— А что, что происходит?
— Как что? — Иван шипел свистящим шёпотом. — Это ты у меня спрашиваешь?
Тот молчал.
— Почему нет взрыва?
Снова молчание.
— Пристрелю гада! — захрипел Бицепс. Послышался шорох, он полез во внутренний карман. Раздался щелчок взводимого пистолета.
— Иван!.. — Сатир бросился к нему, пытаясь перехватить пистолет.
Вдалеке раздался шум заводимых моторов, на противоположном краю парка загорелись фары, и по дорожкам прямо к ним понеслись машины.
— А, сука! Продал! — Иван ударил на ощупь несколько раз Истомина по голове рукояткой пистолета, тот пронзительно, по-щенячьи завизжал. Вскоре две машины остановились поблизости от них, направив фары в их сторону. Что-то заорал голос из мегафона, но террористы его не услышали, так как Иван, встав на колено открыл по милиции, или кто это был, беглую, но уверенную стрельбу. Он, как и Белка, был хорошим стрелком, в свое время даже получил второй взрослый разряд по пулевой стрельбе. Раздался звон бьющихся стекол, фары потухли одна за другой. Белка с Сатиром вжались в землю, с ужасом понимая, что случилось самое ужасное из всего, что могло бы произойти. Рядом на одной ноте верещал Истомин.