Подпасок с огурцом
Шрифт:
— Чашки нужны, слушай. Хочешь антикварный сервиз? Недорого.
— Посуда своя. Хватает посуды.
— Посуда! Посуда — это стаканы-ложки, сковородки. Я тебе фарфор предлагаю. Художественный фарфор Поповского завода. Знаменитейший поповский фарфор! Кого хочешь спроси.
— Нет, посуда есть, — упирается Томин. — Посуду покупать незачем. Вот Сарьяна я бы взял.
— Значит, сервиз не хочешь. А в бильярд играешь?
— Немного могу.
— Молодец, люблю. Айда сыграем: твой урюк — мой сервиз. А потом про Сарьяна
Он тянет за собой Томина. Не в пример Боборыкину Альберт действует открыто и беззастенчиво. Поэтому всегда найдется и свидетель и комментатор:
— Наивный человек. С Альбертом в бильярд! Босой по шпалам домой пойдет…
Цветков подкатывается к «приживалке»:
— Тася, узнайте у Додика фамилию этого Саши. Только… — он прикладывает палец к губам. — Я хочу над ним подшутить…
…Гости расходятся с «четверга». У подъезда дома Боборыкиных стоит машина, Томин для вида копается в моторе, косясь на дверь. Оттуда под руку с Додиком появляется Руднева.
— Эге, засел? — говорит Додик. — Ищем запасную свечу. — С серьезным видом он шарит в боковом кармане.
— Свечи целы, подержи фонарик. Тут малюсенький контакт… Оп, и готово. — Томин закрывает капот. — Заднее сиденье, как видишь, занято, но даму подвезу с удовольствием.
Руднева усаживается и оглядывает заднее сиденье, заваленное свертками.
— С приобретением вас!
— Спасибо. Вас по-моему, тоже?
— В общем, да, — чуть замявшись, признается Руднева.
— Чудесно. — Томин трогает машину.
Они катят по вечернему городу и вскоре болтают уже по-приятельски.
— Чуть не забыл! — восклицает Томин и тормозит, немного проехав телефонную будку. — С вашего разрешения, крошечный звонок. Задержался я у Боборыкиных, надо перед одной знакомой извиниться.
В автомате он говорит вполголоса:
— Петр Сергеич? Это я. Спешу. Два слова. Срочно номер в гостинице «Россия». Сегодня я должен там ночевать. И я там уже три дня живу, понял?.. Свяжусь попозже.
В краеведческом музее все по-прежнему, все так же сквозь высокие окна бывшего купеческого особняка светит случайное декабрьское солнце на две «талановские стены», на парчовые кресла и мраморный столик. Все по-прежнему, и Пчелкин пока тут, только вместо «Инфанты» — пустой квадрат.
Студенты художественного училища разглядывают картины и переговариваются.
— Ну и как? — спрашивает Зыков. — Узнаете свои работы?
— С одной стороны, как будто да, с другой — как будто и нет.
— Я могу сказать, что в основе натюрморт мой, некоторые детали помнятся, мазки. Но он подправлен, и заметно.
— И у меня!
— Да, кто-то по ним лихо прошелся.
— А главное — мы не обрабатывали под старину.
Зыков не обескуражен, такую возможность он предвидел.
— Хорошо, ребята, а если допустить последующую доработку, вы узнаете свои копии?
— Я не сомневаюсь. У меня здесь три облачка, а в подлиннике было еще одно, такое тающее в вышине. Я его писать поленился.
— А вы?
— Мы, конечно, старались, товарищ следователь. Но кое-что все-таки упрощали. Кое-где грешки просвечивают.
— Таким образом, на данный момент в музее находятся сделанные вашей группой копии. Все изменения были внесены кем-то без вашего ведома и уже после того, как деканат зачел копии за курсовые работы. Правильно?
— Правильно, — вразнобой подтверждают студенты.
— Моей копии нет, — выступает вперед хорошенькая синеглазая девушка.
— А что вы копировали?
— «Инфанту с яблоком» Веласкеса.
— Ясно. Вам ясно, товарищ Пчелкин? — адресуется Зыков к директору, уныло подпирающему колонну.
— Мне ясно, но мне до лампочки. Я сдаю дела.
Девушка трогает Зыкова за локоть и отводит в уголок посекретничать.
— Скажите, вот это… что копии дорабатывались без нашего ведома и после сдачи… Это для следствия важно?
— Чрезвычайно важно.
— Тогда я обязана сообщить — с «Инфантой» было иначе…
— Слушаю.
— Понимаете, напросилась я на эту практику, деньги были позарез нужны. Но Веласкес оказался мне абсолютно не по зубам. Никак не давалось лицо, платье… И как-то так вышло, что Антон Владимирович начал мне помогать… В сущности, копия скорей его, чем моя.
— А кто такой Антон Владимирович?
— Наш руководитель практики. Цветков.
Если бы девушка смолчала, нашлись бы и другие выходы на Цветкова. Но этот оказался кратчайшим. Через несколько дней следователь уже располагал достаточным, как он считал, материалом для допроса.
И вот Цветков на Петровке. Но, против ожидания, довольно хладнокровно сдерживает натиск Зыкова и не дает ему набрать темп.
— Я не стремился руководить практикой, — не спеша объясняет Цветков. — Меня уговорили, потому что от училища некому было поехать.
— Вы собственной рукой вносили поправки в работы студентов?
— В подобных случаях это не принято.
— Значит, не вносили?
— Студенты должны выполнять курсовые самостоятельно.
— Меня интересует, как обстояло дело в данном случае.
— Вероятно, на секунду-две я брался за кисть, в минимальных пределах.
— Вам известно, что украденные картины были заменены копиями, сделанными под вашим руководством?
— Я слышал, что существует такое мнение.
— Вы его разделяете?
Цветков задумывается.
— Нет… Это маловероятно — копии были все-таки ученические.
— В чем конкретно заключалась ваша деятельность в музее?
— Я давал ребятам пояснения, советы и прочие цэ у.
— Ваши отношения с директором Пчелкиным?