Подпасок с огурцом
Шрифт:
— И у «Подпаска» было свидетельство об атрибуции?
— Да, причем подписанное Боборыкиной. А раз Боборыкина поставила начало двадцатого века, то и я автоматически ставлю начало века. Музу Анатольевну на мякине не проведешь.
Так… Больше от старичка, пожалуй, ничего не добьешься.
— Продавец магазина мог запомнить, кто купил «Подпаска»? — спрашивает Знаменский после паузы.
— А это и я вам скажу. Какой-то иностранец польстился, из западных.
Для Боборыкиной приглашение на Петровку — необычный и интригующий эпизод. Все интересы ее
Знаменский в двух словах объяснил ей предстоящую задачу и снял покрывало с «Подпаска». Уголок с подписью Веласкеса скрыт бумажкой, прикрепленной к раме. Муза взглядывает и разочарованно отворачивается.
— Ах, эта… Да, проходила атрибуцию месяца полтора назад. Кипчак предлагал. Я ожидала чего-нибудь интересного.
— В некотором роде вещь не лишена занимательности, Муза Анатольевна.
Та снисходительно улыбается.
— Разве что название с юморком. Да и то, между прочим, я придумала.
— А прежде картина была безымянной?
— Практически да. Кипчак советовался, что, мол, лучше для продажи: «Полдень» или там «Сельский пейзаж». Я и говорю: а пускай себе будет «Подпасок с огурцом», хоть не так пресно… И какими путями его сюда занесло?
— Случайно, Муза Анатольевна. Но, будьте добры, уделите внимание своему крестнику. Он совсем тот же, что полтора месяца назад? Не изменился в лице? Может быть, потолстел, похудел? Растерял часть коров?
Муза вновь окидывает «Подпаска» небрежным взором, потом, чем-то удивленная, начинает присматриваться пристально.
— Знаете, печатают такие картинки-загадки «Найдите десять различий», — говорит Знаменский.
Муза отрывается от «Подпаска».
— Самое смешное, что это вообще другая картина! — недоумевающе произносит она. — Та была, конечно, посредственность, но добротная. А эта… что-то сляпано наскоро… как говорит мой муж, «лимпопо». То есть дрянь и подделка.
— Лимпопо? — Словечко из детства вызывает у Пал Палыча улыбку. — Вы не сформулируете это как-нибудь иначе, а? Чтобы было убедительно для меня и для протокола.
— А возьмите у Кипчака картину и сравните. Сами найдете десять различий.
— Нет сейчас Кипчака, Муза Анатольевна, — отдыхает в санатории. И картины нет. Была продана через комиссионный магазин и вряд ли вынырнет. Надежда пока на вас…
— Ну хорошо, я объясню попроще, чтобы вы уловили суть, а тогда решайте, как изложить юридически…
Муза окунается в свою стихию, лицо ее становится выразительней, молодеет, — теперь ей и не дашь ее сорока.
— Во-первых, фигура мальчика смещена влево. Там она центрировала всю композицию, а тут выпирает куда-то вбок. Поза тоже иная — он сидел посвободнее. Пенек был пониже, что ли… Коров я не считала, да дело и не в поголовье скота, главное — настроение. Там художник что видел, то и писал в простоте душевной. Пусть ремесленно писал, сентиментально, но честно. И мальчика он любил, понимаете? И над березками умилялся. А посмотрите сюда — вам этот парень симпатичен?
— Не шибко.
— И мне
Она вдруг подходит к картине и, не дотрагиваясь до полотна, заслоняет фигуру подпаска ладонью. Смотрит, что получилось, убирает ладонь, снова закрывает фигуру, оставляя один пейзаж.
— Чудеса, да и только! Разваливается на части… Краски по-разному сбалансированы. И переходы в цвете… — Муза обращается к Знаменскому. — Знаете, а ведь это сделано в две руки!
— То есть двумя художниками?
— Ну да! Один сработал фигуру, второй — все прочее. Нет даже одного светового решения. Глядите: на пастуха свет падает из правого верхнего угла. А весь фон сзади освещен равномерно, будто на витрине. Увидели?
— Пожалуй, увидел…
— А еще в хорошую раму оправили! Чудаки. Так и не скажете, откуда у вас это диво?
— Скажу, потому что рассчитываю на вас и дальше… И потому что вы внушаете доверие… Картина поступила к нам из таможни.
— А-а!.. Тогда фокус ясен! И кто записан?
Знаменский отгибает листок, имитировавший ведомственный «инвентарный номер». У Музы захватывает дыхание.
— Веласкес?! Неужели настоящий Веласкес?!
— Говорят, настоящий. — Он вынимает из черного пакета рентгеновские снимки. — Вот: «Инфанта с яблоком».
Муза в возбуждении разглядывает снимок. Ей даже на месте не стоится.
— Если настоящая, ей цены нет! Просто цены нет!.. Вот саранча зарубежная, а? Их только допусти, все растащут! Счастье, что картину задержали, я бы орден дала. Полотна Веласкеса у нас наперечет, а его, извольте радоваться, продают на вывоз! Позор тому коллекционеру, кто бы он ни был!
Искреннее негодование женщины облегчает Знаменскому следующий шаг.
— А что за личность Кипчак? Он пошел бы на участие в подобной афере?
— Я с Кипчаком мало сталкивалась. Не уверена. Папу спрошу.
— Он тоже коллекционер?
Муза шокирована:
— Папа не «тоже». Он Коллекционер с большой буквы. Вот Кипчак и многие прочие — те «тоже».
— Прошу прощения, не знаком я со средой коллекционеров. Просветите немножко, Муза Анатольевна, — просит Знаменский.
— Коллекционеры… — задумчиво и любовно произносит Муза, садясь и складывая на коленях руки. — Среда сложная, пестрая. Разный возраст, разный калибр, разный уровень, свои обычаи, словечки, фольклор… Естественно, на первом месте — любовь к искусству. Но есть кое-что от игры, от охоты, от торговли. Азарт, страсти, вечная погоня за журавлем в небе… Нет, — качает она головой, — душу собирателя нельзя постигнуть, пока сам не станешь собирателем!
— Не успею, Муза Анатольевна. Дело велено раскрывать срочно. И, наверно, коллекционеры могли бы помочь. Но для этого нужен контакт с людьми, а для контакта — понимание психологии.
— О, если коллекционеры захотят, они вам что угодно из-под земли выроют… — подтверждает Муза. — Извините, забыла имя-отчество.
— Пал Палыч.
— Вы чем-нибудь помимо криминалистики увлекаетесь, Пал Палыч?
— Пса держу. Фехтую.
— Все?
— Бывает, ужу рыбу. В редкие свободные дни.
— Ага, это ближе. Вы насаживаете маленького червяка и мечтаете поймать рыбу, да? Жирную, глупую, вкусную, верно?