Подпасок с огурцом
Шрифт:
— Однако договоренность о приеме «Подпаска» существовала?
Вопросы так и сыплются: невинный оправдается, виновный запутается.
— То есть, загодя?.. Нет.
— Почему же вы были уверены, что его возьмут?
— Я не был уверен.
— Предложенная цена — шестьсот рублей — вас устроила?
— Даже сверх ожидания. Вещь плохонькая.
— С кем из сотрудников магазина вы раньше общались?
— Лично ни с кем.
— Если не лично, то, возможно, через посредника?
— Нет-нет.
— А после продажи?
— Да нет же! Вы
— Следовательно, товарищ Кипчак, не имея ни предварительной договоренности, ни какого-либо опыта реализации картин через комиссионный магазин, вы отправляетесь туда в разгар своего рабочего дня. И битый час стоите в очереди, даже без твердой надежды на успех, потому что вещь «плохонькая». Так?
Кипчак беспомощно моргает светлыми ресницами:
— Ну… в принципе так.
— Очень хорошо, — подытоживает Зыков первый этап допроса. — Почему возникла острая необходимость продать «Подпаска»?
— Разве я сказал «острая необходимость»? Он просто не подходил мне.
— Сколько у вас сейчас картин?
— Шестьдесят четыре.
— Сколько лет вы занимаетесь коллекционированием?
— Лет двенадцать.
— За это время вы расставались с некоторыми полотнами?
— Естественно. Иначе коллекцию не соберешь.
— Какие еще картины вы продавали в комиссионный?
— Больше никаких. Между прочим, вы уже спрашивали.
— Возможно. — Зыков игнорирует обидные нотки в тоне Кипчака. — Вам не кажется странным, товарищ Кипчак, что, впервые за двенадцать лет обратившись «на авось» к услугам магазина, вы получили неожиданно хорошую цену? И что «Подпасок» был немедленно куплен иностранным туристом?
— Да, немного странно.
— Как вы объясняете, что единственную сданную вами картину, причем «плохонькую», купил человек, пожелавший увезти ее за рубеж?
— Откуда же мне знать! — волнуется Кипчак. — Мой приятель держит пошлый пейзаж за то, что там колодец напоминает ему родную деревню.
— Кому вы показывали пастушка до продажи?
— Да все видели, кто ко мне ходит.
— Уточняю вопрос: кому вы показывали картину, сообщая, что собираетесь сдать ее в комиссионный магазин?.. Жду ответа.
— Я пытаюсь припомнить… Нет, никому.
— Отчего же вы скрывали свое намерение?
— Скрывал?!
— Товарищ Кипчак, двенадцать лет вы реализовывали картины через друзей-приятелей и, по-видимому, они всегда были в курсе, что именно вы готовы продать. Но вдруг вы решили прибегнуть к помощи магазина. И никому об этом не заикнулись, ни с кем не посоветовались. Это ваши собственные слова, я ничего не присочинил.
— Да, но впечатление, будто я в чем-то повинен… — Кипчак оскорбленно вздергивает подбородок.
— Помилуйте, задача следствия — тщательно выяснить обстоятельства дела. Чем я и занимаюсь строго в рамках закона. Так почему вы скрывали намерение сдать «Подпаска» на комиссию?
— Как хотите, пусть скрывал… хоть я не скрывал, а получилось само собой. В нашем кругу он ровно никого
— Зачем же вы приобретали неинтересную вещь? Кстати, за сколько?
— Я не приобретал. Получил при обмене стенка на стенку.
— Не понял.
— Ну… ну это, когда говорят: давай махнемся — все, что у тебя висит на этой стене, на все, что у меня на той. Стенка на стенку.
— Цель подобного обмена? Попрошу подробно и вразумительно.
— Пожалуйста. — Кипчак обрадован возможностью поговорить наконец по-человечески. — Видите ли, каждое квалифицированное собрание отражает некий принцип. Даже развесить картины нельзя тяп-ляп. Должна рождаться гамма в цветовом сочетании, определенное взаимодействие полотен. Я, например, стараюсь найти в стене центр тяжести для глаз, от которого уже пойдет движение к периферии. Ну, словом, тут разные соображения, годами бьешься. И вот иногда наступает момент, когда все выстроено, и кончено — ни убавить, ни прибавить. То есть прибавить можно бы, но квартира не резиновая. Получается, надо остановиться. Для коллекционера немыслимо! Тогда разом идешь на большой обмен и опять при деле: выстраиваешь заново. Но некоторые полотна начисто выпадают, как, например…
— Ясно, достаточно. С кем и когда вы произвели обмен «стенка на стенку»?
— С Васей Кротовым из нашего же НИИ. Три месяца назад.
Зыков встает и поворачивает к Кипчаку «Подпаска», стоявшего до тех пор лицом к стене.
Кипчак, не заметив поначалу разницы, смотрит на Зыкова, ожидая новых вопросов. Затем физиономия его приобретает недоумевающее выражение.
— Позвольте… Это что же такое?..
Нарядное, полуцерковного типа здание Центральных реставрационных мастерских уже издали манит стариной. Сюда входят Зыков и Пчелкин — директор краеведческого музея.
В одном из внутренних помещений они застают художников-реставраторов: ласкового пожилого мужчину и молодую женщину.
— Здравствуйте. Следователь Зыков.
— Все понятно, все понятно. Милости просим, — улыбается художник и представляет женщину: — Ирина Александровна, моя верная соратница. Вместе изучали обе ваши картины. Вернее, даже три, ибо одна, так сказать, совмещенная. Присаживайтесь, пожалуйста.
— Я попрошу вас популярно объяснить товарищу директору, к каким вы пришли выводам и каким путем.
— Ирочка, поверните холст.
Женщина поворачивает «Инфанту», прибывшую из музея, лицом к сидящим.
— Прежде всего, голубчик, — говорит художник Пчелкину, — мы проверили белила. Вплоть до двадцатого века художники поголовно пользовались свинцовыми белилами, иных не существовало. С появлением же цинковых белил свинцовые из обихода исчезли. Так вот, мы берем картину и в темной комнате освещаем ее кварцевой лампой. Свинцовые белила при этом выглядят белыми, а цинковые — зелено-желтыми. Ваша картина, к сожалению, написана цинковыми, следовательно, в двадцатом веке.