Подросток Ашим
Шрифт:
И после уже к Мишке повернулся, процедил чуть слышно:
— Мамка твоя потом к деду ходила, уговаривала простить его… И дед говорил, ради неё простили. Он у ребят из премии высчитал за ключи, а после, вроде, видят они — на рынке он эти ключи продаёт…
— И Ленкин отец знает его мамочку, побирушку! — говорила Элька теперь, повернувшись к Иванову.
Было видно, как она дрожит. Может, от того, что слишком долго хранила в себе секрет. Или от того, что осталась только что без айфона. И без электронной читалки. У неё тоже экран треснул — теперь на нём была огромная снежинка
Мишка не видел, как всё вышло — Элька начала рассказывать всем свой секрет сразу, как его вывел из класса чужой учитель.
Обида на Мишку росла и росла в ней в последние дни. Она же к нему по-хорошему подходила! С Киркой он уже не общается, они и глядят друг на друга со злостью. И он вполне мог бы дружить с ней! А он даже не сказал, почему — нет! Думает, если кто хорошо учится, тот может не обращать внимания на других? И не разговаривать с другим человеком? Да ещё и всем врать? Мишку как начинают в классе хвалить за то, что он умный, он сразу смущается, говорит: «Это у меня отец умный был, я просто такой — в него…» И Элька усмехалась каждый раз. Как же, отец умный!
— Мы к твоему папе приходили на юбилей, с родителями, — напоминала она Сурковой. — И твой папа моим сказал: я после того собрания опомниться не могу. Только подумать, кто своего сына к нашим детям привёл… Будут учиться в одном классе!
— Замолчи! — вдруг тонким, неузнаваемым голосом выкрикнула Кирка.
Паника всё больше захватывала её. После того, как она вернулась с горного курорта и кончились зимние каникулы, она поняла, наконец, то, что ей родители ещё с декабря втолковывали ей. С того дня, как Мишкина сестрёнка облила её борщом. Что с Мишкой теперь надо общаться так же, как с остальными мальчиками в классе. Надо вежливо приглашать его на лыжные вылазки и на пейнтбол. Папа сказал: «Конечно, я не позволю ему бывать у нас, — и хихикнул, — А то так, глядишь, с семейством придётся породниться. Но в классе не должно быть никакой дискриминации. Мало ли, кто у кого родители?»
«Он же такой один — а я с ним как со всеми? — думала Кирка. — Лучше вообще никак не разговаривать!»
Ладно ещё, он больше никуда не ездил с Киркиной компанией. И Кирка думала, что безнадёжней, бесповоротней в её жизни уже ничего и быть не может. Но оказывается, может? Сейчас Элька расскажет то, что многие и без неё знают… Знают и молчат. А она скажет вслух. И тогда… Кирка не смогла бы объяснить словами, что тогда. Но она чувствовала: тогда всё станет ещё хуже. Хотя и не понимала, как именно — хуже, и не старалась понять. В голове крутилось только: «Что делать теперь, что, что?»
— Как это — «замолчи»? — с улыбкой спросила у неё Элька. — Кто-то будет всем врать про своего отца, а я — молчи?
Элька наслаждалась тем, что Кира не знает, как её остановить. Ишь, суетится. Вся даже побелела! Не хочет, чтобы все знали правду — с кем она сидела за партой и после уроков уходила вместе. Их в городе видели, как они гуляли. Он же, наверно, и ей про своих родителей наврал. И Кирка бросила его, когда всё узнала. Понятно, стыдно ей теперь! И очень обидно, если тебе врут!
А ей, Эльке, будто не было обидно было вчера, когда
— Его мама у всех просила деньги… — быстро говорила Элька, пока Кирка обходила свой ряд и приближалась к её столу. — Папка на работе проворовался, а жить надо…
— Надо, надо, — как эхо, повторила Кирка.
Что-то быстро шёркнуло за спиной. Элька обернулась. Кирка держала в руках её ранец. Схватила, а Элька не заметила!
— Всё это надо! — объявила Кирка и с силой тряхнула ранец.
— Ты что, там же… — начала Элька.
Но Кирка уже пробиралась через проход по классу, расталкивая всех. — Ну-ка, догоняй!
Элька не собиралась отнимать у Кирки свой ранец. Она с первого класса знала — никогда не бегай ни за кем, кто отбирает у тебя вещи — вот от тебя и не станут с вещами убегать.
— Так это, я говорю, — повернулась Элька к одноклассникам. — У него папа, на работе…
Но Кирка уже запрыгнула на самый первый стол, за которым сидели Котовы — прямо ногами в сменке — Катя не успела убрать свою тетрадку.
— Совсем, что ли… — начала она, а сверху уже падали чужие книги и тетради, и что-то стучало об пол. Кирка перевернула ранец и теперь вытряхнула из него то, что в нём было:
— Всё надо! — кричала она Эльке. — Вот, вот, всё это надо!
И передразнивала её:
— «Я что говорю!»
Химичка застала Кирку стоящей на столе. В руках у неё был почти пустой Элькин ранец. Кирка, разгорячённая, продолжала выгребать что-то из кармашков и широко раскидывать по классу. Элька в это время, плача, собирала под столом уже разбросанное. Ей помогала Катя Котова, она что-то искала на полу, и что-то совсем мелкое сгребала ладошкой. Костя, растерянный, стоял в проходе. Он попытался поймать Кирку за ногу и стянуть со стола, но стоило дотронуться до её ноги, как она пиналась. Ещё двое ребят вертелись возле его стола — Иванов и Шапкин. Химичка не поняла, но, кажется, они были заняты тем, чтобы не дать никому отнять у Кирки рюкзак.
Все в классе все галдели, не слушая друг друга. Катушкин выкрикивал:
— Так, Кирка! Я тебя уважаю! Давай кидай!
Кто-то свистел.
— Помогите мне! Что вы все смотрите! — не в первый раз уже крикнула мальчикам химичка.
И когда Иванов и Шапкин вздрогули и уставились на неё, приказала:
— Снимите её сейчас же со стола! Дайте ей руку!
А сама бросилась за классной.
— Точно теперь всем скажу, точно всем скажу, — всхлипывала Элька, — пока Кирку выводили вон.
Кирка всё пыталась вывернуться, остаться в классе. Она хотела объяснить взрослым, что ей нельзя уходить. А то Элька скажет… Она точно, скажет… Слов Кирке не хватало, она точно позабывала все слова и теперь не узнавала саму себя.
И Мишке у неё тоже ничего не получилось объяснить. Он мимо неё в класс прошёл, когда взрослые сказали: садись на место.
А как до своего места доберёшься?
Элька, увидев, что он здесь, заверещала:
— Точно скажу, точно скажу! Твой папа не математик был! Его все знали, и на работу никто брать не хотел! Вот её папа сказал: «Такие работнички — смех один…»