Подруги
Шрифт:
Гвинет в ужасе, что доставила им такие огорчения. Она берет свою просьбу назад, но Ликоки охают и ахают над нею еще не одну неделю. Они не в силах пережить этот случай и мусолят его, как голодный пес, которому наконец-то швырнули кость.
Если это из-за денег, говорит мистер Ликок, можно договориться, что Хлоя будет за два шиллинга в неделю чистить обувь постояльцам, — в трактире к этому времени сдаются восемь комнат.
— Это не из-за денег… — говорит Гвинет.
— Если из-за того, что вы слишком устаете, — в волнении говорит миссис Ликок, сходя с лестницы, —
И Гвинет не получает полудня в прибавку к выходному. Зато Хлоя, перед тем как идти чистить ботинки, каждое утро получает ложку густого апельсинового сиропа с резким привкусом серной кислоты, а для ящика с банками Гвинет приходится с этих пор выкраивать свободное место под кроватью.
Как-то зимним утром, наугад протягивая в темноте ложку ко рту Хлои — окна с вечера наглухо зашторены для затемнения, — Гвинет прыскает со смеху.
— Ой, не могу, — говорит она. — Умора, а не жизнь.
Ха-ха.
Вот почему теперь, когда португалец-официант подает вместо кампари дюбонне в плохо вымытом стакане, Хлоя не произносит ни звука. Ей понятно, что для него неприятней всего обслуживать женщин, по его представлениям, это унизительно. Ей понятно, что на него взваливают чересчур много работы, а платят слишком мало, что на нем наживаются, пользуясь его беззащитностью в чужой стране, а самое для него оскорбительное — что ей это понятно.
И она все сидит и ждет.
17
Без десяти час в «Итальяно» появляется Марджори. На ней все дорогое и кожаное, но от этого в ней прибавилось не обольстительности, а опасения, как бы не испортилась погода. На Хлое, высокой, очень стройной, — пастельных тонов шелковая блузка и замшевые брюки. У нее маленькие руки и ноги, ясное, изящных очертаний лицо и коротко стриженные темные волосы. Она щедро тратит Оливеровы деньги на одежду, постоянно опасаясь, как бы вновь не наступили дни, когда придется ходить в платьях, сшитых из скатертей с дырками от сигарет.
— Ты совсем мальчишка, — говорит Марджори. — Полагаешь, ничего?
У Марджори в руке ярко-зеленая пластиковая сумка из прачечной самообслуживания, набитая влажным бельем.
— И потом, разве можно сидеть за таким столом, — говорит Марджори. — Ты что, с ума сошла? Мы же фактически въехали в мужской туалет.
— Оставь, неважно, — молит Хлоя, но Марджори настаивает, и их спешно пересаживают за столик у окна. Сумку с бельем она засовывает под стул и награждает официанта милой улыбкой; он отвечает ей враждебным взглядом. Они заказывают закуску. Им подают пересушенную фасоль, крутые яйца под магазинным майонезом, сардины из консервной банки и дряблую редиску, красиво разложенную на салатных листьях из ярко-зеленого пластика.
Марджори уписывает за обе щеки. Хлоя с изумлением наблюдает.
— Что ты не прикончишь ее? — спрашивает Марджори, подразумевая Франсуазу. — Хочешь, могу дать таблетки.
— Да
— Кто тебе сказал? Оливер?
— Каждый живет, как умеет, — говорит Хлоя, — и каждый, разумеется, вправе удовлетворять свои потребности, когда и как ему угодно.
— Ага, они, значит, удовлетворяй, а ты нет.
— А у меня их и не так-то много в последнее время.
— Это кто говорит? Оливер.
Но Хлое, когда речь идет о них с Оливером, трудно вспомнить, кто что первым сказал.
— Я очень дурно обошлась с Оливером, — говорит Хлоя. — Если это он мне в отместку, то еще очень по-божески. Можно стерпеть. Только давай оставим эту тему. Чье это белье?
— Патрика.
— Я думала, ты этим больше не занимаешься, — говорит Хлоя.
У Марджори утомленный вид. Лицо усталое, осунулось, непослушные кудряшки торчат во все стороны.
— Кому-то же этим надо заниматься, — говорит она.
— Не обязательно, — говорит Хлоя. — Мог бы держать белье как есть, пока городские власти не отдадут распоряжение о принудительной дезинфекции.
— До этого у Патрика еще не дошло, — говорит Марджори.
— Я, возможно, совсем мальчишка, — говорит Хлоя. — Но не странно ли, что ты, видный продюсер на телевидении, должна таскать в стирку Патриково белье? Ты ему не жена.
— Мне знаешь что обидно, — говорит Марджори, — как ведут себя его другие дамы. У многих в доме наверняка стиральные автоматы, непонятно, отчего бы им тоже не вносить свою лепту. Если их хватает на то, чтобы спускаться к нему по этой его лестнице — местные хиппи в последнее время устроили на ней что-то вроде общественной уборной, — значит, хватит и на то, чтобы разбирать его грязное белье. Я свое все отдаю в прачечную, а вот отдать Патриково не хватает духу. Деньги бы ладно — но как-то совестно.
— Извини, о Патрике мне бы тоже не хотелось разговаривать, — говорит Хлоя. — Это не к добру.
Патрик Бейтс живет в грязном полуподвале и пишет там в полутьме картины. За них очень недурно платят, хотя уже не так, как десять лет назад, когда он был на вершине славы. По слухам, Патрик очень богат, но сам божится, что не кладет деньги в банк, а сжигает. Тратит он, во всяком случае, гроши. С тех пор как не стало Мидж, жены Патрика, его странности делаются все заметнее. Когда Мидж умерла, он плясал на ее могиле.
Патрик всегда писал небольшие картины — теперь они близки к миниатюрам. Для него не редкость разместить целый гарем на холсте, отмеренном по бутербродной тарелке; краску он наносит косметическими кисточками. Патрик — скряга. Он попрошайничает, клянчит еду и одежду. Ему сорок семь, но выглядит он старше. Щеки у него ввалились над беззубыми деснами — он жалеет деньги на зубных врачей. Когда разболится зуб, сам его вырывает.
Хлоя не видела Патрика девять лет, с того дня, как пошла к нему просить денег на Кевина и Кестрел — Оливер, на которого легли заботы по их содержанию, ворчал и злился — и вместо денег принесла Имоджин.