Подруги
Шрифт:
Ох, мама, чему только ты меня учила! И какой жалкий, подобострастный, ханжеский избрала способ уйти — изношенные тапочки аккуратно поставлены под кровать, все чинно, и никто не осудит…
18
Листья несъедобного салата давно пустуют. Официант отводит глаза под взглядом Марджори. Марджори, которой неблагоприятные обстоятельства всегда придают сил, заметно оживляется. Беседа — тоже. Итак.
Марджори. Ты сегодня увидишь Грейс?
Хлоя. Да.
Марджори (сердито).
Хлоя. Не говори глупости.
Марджори. Мы теперь нечасто видимся с Грейс. Ей жаль меня, мне — ее, хотя она всегда на коне, в итоге.
Хлоя. А она про тебя спрашивала.
Марджори. Ну и что, подумаешь. Младенец-порнокороль все еще при ней?
Хлоя. Какой же он младенец. Ему двадцать пять лет.
Марджори. Видимо, надо сказать спасибо, что не семнадцать. Что он порнокороль — это ты не отрицаешь? Гонит ленты с голышами.
Хлоя. Ничего подобного, он снимает отличные, глубокие картины. Когда удается раздобыть денег.
Марджори. Это чьи слова? Оливера?
Хлоя. Да.
Марджори. Он, видно, тоже из Оливеровых прихвостней.
Хлоя. Ты почему так взъелась на Оливера?
Марджори. Потому что есть хочется, а официант хамит. И потому что ты — по его вине — страдаешь.
Хлоя. Не по его вине. Мужчина не виноват, когда женщина страдает. Женщины сами повинны в своих несчастьях.
Марджори. А это чьи слова? Опять Оливера?
Хлоя. Да.
Официант забирает лжесалат и приносит шпинат с колбасками по-гречески — коронное блюдо у «Итальяно», как утверждает Марджори. Блюдо передержали на раскаленном гриле, колбаса шкварчит, шпинатная слякоть подернулась зеленой корочкой. Они принимаются за еду.
Марджори. Увидишь Грейс, не забудь сказать ей, что я в настоящее время — одинокая девушка.
Хлоя. Это еще зачем?
Марджори. Она будет дико счастлива. А я искренне желаю Грейс счастья.
Хлоя, скрипнув зубами, сдерживается и молча жует колбасу.
Марджори. Нет, правда, пускай Грейс будет счастлива, я не против. Но до чего же ей всегда легко и весело. Я знаю, это за счет других — наступит, растопчет и пойдет дальше, меня просто зависть берет. Может, пока еще не поздно, мне тоже завести ребеночка и отдать тебе, а, Хлоя?
Хлоя. Нет уж, благодарю.
Марджори. Ну, вот видишь. Небось опять с минуты на минуту собирается куда-нибудь?
Хлоя. В Канн.
Марджори. Райская жизнь. Всегда все ей доставалось.
Хлоя. Не скажи. Тебе тоже перепало кое-что.
Марджори.
Хлоя. Эстер и Эдвин. Ты украла их любовь.
Марджори. Да, но мне было нужно другое.
Она, кажется, не на шутку озадачена. Такое случается нечасто.
— Отличная колбаса, — говорит Марджори машинально и жует еще усерднее. Это у нее привычка — хвалить все подряд, заполняя время, когда нужно над чем-то поразмыслить. «Ой, вкуснотища!» — восклицала Марджори в далекие алденские дни, когда Эстер подавала густое, как клей, желе из красной смородины, которое никто видеть не мог. «Объедение!» — когда на столе появлялись вареные луковицы в виде комков под белым соусом, сотворенным Эстер из отрубей на молочном порошке, разведенном водой и заправленном свиным салом.
И всем больно за Марджори, столь очевидны ее намерения, столь благородны усилия быть хорошей и показывать, что все хорошо.
Семейный уклад в «Тополях». Англия в чистом виде. Костяк нации, твердыня, неподвластная переменам.
Эстер старается, чтобы в хозяйстве ничто не пропадало. Добавляет в холодный саговый пудинг томатного соусу, соли — и готов суп. Подбирает в траве на краю сада переспелые, раскисшие сливы и варит повидло. Кладет под гнет цветы — и они становятся нетленными. Стелет простыни то одним концом к голове, то другим, чтобы подольше не протирались. Молится, не зная устали, о спасении души, о Марджори, о Грейс, о Хлое, чтобы росли хорошими и все у них было хорошо. Молится, чтобы Эдвину простилось.
Когда Эдвин удит рыбу или выясняет отношения с юристами, Эстер расторопна и деловита. Когда он возвращается домой, она вновь обмякает и все у нее не ладится — кастрюли подгорают, ванна переливается, нога подворачивается, и Эстер растягивает себе связки.
Для Эдвина наступают трудные времена. Сформированный им отряд местной обороны вливается в более крупное соединение, и Эдвину некем командовать. Этот удар гонит его опять в «Розу и корону», откуда, укрепясь духом под бременем воинских обязанностей, он начал было нерешительно, как крот из норы, выползать на белый свет. А в «Укромном уголке» уже, увы, совсем иначе, чем было. То и дело на законном Эдвиновом месте рассядется обыкновенный солдат или рядовой летчик и не желает освобождать его, даже когда попросишь. Нередко в трактир набивается всякий сброд, и вполне естественные патриотические высказывания во славу Черчилля и его методов ведения войны вызывают обидный смех. И пиво кончается то и дело.
За десять месяцев Эдвин старится на десять лет. Хмель и гневливость метят ему лицо сетью багровых жил. Его усы седеют. Он все чаще взрывается, хандрит, страдает от приступов астмы и крайнего раздражения на жену. Желудок, который на протяжении лет стоически переваривал стряпню Эстер, теперь бунтует при одной мысли о еде.
Эдвин заметно совершенствуется в искусстве домашнего садизма.
Вообразим себе воскресный день, достаточно показательный для этих месяцев, когда горе, досада, отчаяние бушуют у Эдвина в душе и мир и люди, обитающие в нем, предстают перед ним точно в кривом зеркале.