Подруги
Шрифт:
Теперь она предпочитает не говорить о Патрике и не думать. Вычеркнуть его из жизни. Хочет, чтобы он не общался с детьми. Этот человек — стихия, разрушительная и коварная. Он прошелся по ее жизни, подобно ангелу смерти, под личиной то злобного гнома, то бога Пана.
— «Что делал Пан, великий бог, в камышах на речном берегу» [3] , — говорит она. В тринадцать лет, готовясь к конкурсу по декламации, они зубрили эти стихи наизусть. Премия досталась Хлое.
— Действительно — что? Это мы все постоянно хотели знать, — едко говорит Марджори. — Что касается Патрика, тебе стоило
3
Р. Браунинг. Музыкальный инструмент.
— Заочный отец иной раз хуже, чем никакой, — говорит Хлоя. — И потом, у них все стены увешаны его картинами, так что в известном смысле он, как и его гены, всегда незримо с ними. Оливер не может их не накупать, несмотря ни на что. Ты себе не представляешь, какое количество их умещается на одной стене — я подчас думаю, им конца не будет.
— Сопьется Патрик, помрет — вот и будет конец, — говорит Марджори.
И Хлое не жаль это слышать.
— А у Оливера тогда будет самое богатое в стране собрание бейтсовских картин и бейтсовских отпрысков. Ему это придется по вкусу.
— Не смешно, — говорит Хлоя. Она думает, что зря приехала в Лондон.
— А может быть, Оливер задумал развратить детей, — продолжает Марджори. — Для того и накупает столько Бейтсов. Не говоря о том, конечно, что это делается просто назло тебе.
Патрик пишет женщин — во всех видах, положениях и состояниях. Хлое ни разу не приходило в голову, что от них у кого-нибудь в доме может пострадать нравственность. Оливер — в те дни, когда он играл с Патриком в покер и говорил ей много интересного и она верила, — утверждал, что в Патриковой работе проявляется все подспудное великодушие и благородство его натуры.
— С чего бы Оливеру что-либо делать мне назло? — спрашивает Хлоя.
— Бог его знает, — отвечает Марджори. — Будь это все изложено в сценарии — я бы, пожалуй, сказала. А так как это жизнь — понятия не имею.
Она вдруг мрачнеет, как всегда разом, без всякого перехода.
— Ненавижу свою жизнь, — говорит она. — Все — как бы сквозь тусклое стекло [4] , а в утешение — дрянные обеды в дрянных забегаловках с друзьями, которым дай бог управиться со своими напастями, а на мои уж тем более наплевать.
4
Библия. Новый завет. Первое послание к Коринфянам; 13, 12.
— Мне не наплевать, — говорит Хлоя, которая слишком давно знает Марджори и не приходит в замешательство от подобных речей. — Я полагала, тебе по крайней мере нравится твоя работа.
— Работа? Да что работа. Ничего. Блики на экране. Я столько сил ухлопала, чтобы добиться своего положения, а теперь оно вроде ничего не значит. Так, четыре разные комнаты за четыре недели, препирательства, по чину ли мне ковер в кабинете, и начальство — уже не просто продюсер, а начальник производства. Мне никогда не будут доверять. Да и с какой стати? Не могу я принимать всерьез их поганые блики на экране. В них ничего общего с жизнью. Говоришь об этом, а в ответ делают обиженное лицо.
— Ты сама себе выбрала такую жизнь, — говорит Хлоя. — Могла бы завести себе мужа и детей.
— Раз не завела, стало быть, не могла. Того, что по-настоящему хочется, у меня никогда не
Марджори, Грейс и я.
Что нам все-таки было нужно?
Не так много. Пожалуй, лишь та мать и тот отец, какие достались при рождении. Пожалуй, чтобы они не отступались от нас, а признавали за своих. Чтобы матери любили нас, выкладывались ради нас, не жалея себя. Чтобы понемногу выпускали жизнь из рук, уступая ее нашим молодым пальцам. И улыбались при этом.
А когда этого нет — что тогда?
Марджори, Грейс и я.
Марджори в детстве, куда ни пойдешь, непременно увяжется следом, с лицом, полным укоризны. Как бы невзначай ввернет колкость и на целый день испортит настроение. Такое тоже прощать?
— Официанткина дочка, — обзывает Марджори Хлою, возвращаясь из школы в тот день, когда Хлоя победила на конкурсе по декламации. — Ее издалека учуешь, за милю разит пивом.
Это, конечно, вранье. В Алдене никто отродясь столько не мылся, как Гвинет и Хлоя. Они мылятся, они трут себя мочалкой, отмывают до скрипа каждую складочку, ополаскиваются. Выменивают мыло даже на масляные карточки. Повсюду чистота и свежесть — между пальцами ног, за ушами, под грудью, в пупке. Особенно. Трут себя, соскребая обиду — на других, на судьбу, на себя, — и в конце концов оттирают почти бесследно.
А сколько в них гордыни, как умеют они обе терпеть и прощать до конца. На подоконнике каморки — ряд коробочек, в каждой — особая горстка мелочи. На газ, на свет (у них в комнате — электрический счетчик), на книжки, на проезд; деньги на обед, карманные деньги. Сидят у себя в спальне, денежки считают. А король — не с ними, он сидит на чужой кровати, пряник доедает [5] . Мистер Ликок.
Он слишком много пьет. Он ходит красный. У него широкая, твердая ладонь. Он кладет ее на локоть Гвинет, и Гвинет трепещет и улыбается. Хлоя видит это.
5
Ссылка на народную детскую прибаутку:
Где король? На троне,
Денежки считает,
Королева в спальне
Пряник доедает.
— Бедный, — говорит Гвинет. — Жена с ним плохо обращается. Что за ужас. Разве это жизнь?
Понимать и прощать, твердит Гвинет. Понимать мужей, жен, отцов, матерей. Прощать грызню наверху и кружку для подаяния — внизу, понимать дам в меховых манто и разутых детей. Понимать ученость в школе — Иона, Иов, природа божества… понимать, что такое Гитлер и Английский банк; понимать, отчего так некрасиво ведут себя Золушкины сестры. Проповедовать смирение женам и снисходительность — мужьям, терпение — родителям и терпимость — их детям. В мире нет совершенства; сопротивляться — значит расходовать силы, потребные на то, чтобы выжить. Стисни зубы, крепись. Понимай, принимай, смиряйся, памятуя о неизбежности собственного конца, о собственной неотвратимой тленности. Чего желать? Какой смысл? Есть ли смысл желать чего-то, если скоро тебе конец? Жди часа своего хладнокровно и с достоинством — вот и все, что ты можешь.