Подруги
Шрифт:
— Прости меня, пожалуйста, — говорит Грейс. — Я слишком много выпила. Я вела себя безобразно.
— Да, — жестко говорит Кристи, — совершенно верно. Зрелище было не из приятных. Отвратительно, когда женщина напивается, в особенности на людях.
— А что рухнуло здание — разумеется, ты тут ни при чем, иначе быть не может. Все знают, что виновата бомба.
— С меня хватает, что приходится иметь дело с официальной комиссией по расследованию, — а тут еще жена учиняет свое.
— Пожалуйста, не уходи на работу таким сердитым на меня. Ну пожалуйста. — Грейс в панике. Впереди протянулся тоскливый долгий день, омраченный его
— Я не сержусь, — ледяным голосом говорит Кристи. — Забудем об этом.
— Просто, когда о мертвых не горюют, невольно поражаешься.
— Откуда ты знаешь, что у меня на душе?
— Потому что ты мой муж.
— А ты? Какая ты жена после этого? Ненадежная, вероломная. Жене полагается любить мужа и в радости, и в горе.
— Я и люблю, Кристи, правда люблю.
— Ой ли? Не уверен. Ты понимаешь, надеюсь, что доверять тебе мою бухгалтерию я больше не могу.
Она снова плачет. Прислуга, вошедшая с горячим кофейником, ошарашена. Кристи терпеливо выжидает, пока прислуга выйдет из комнаты.
— Я не верю твоим слезам, — говорит Кристи. — Они фальшивые. Ты плачешь не от раскаяния, а от жалости к себе. Обвиняешь меня, что мне не жаль погибших, но разве ты сама оплакивала родную мать? Нет. Ты была бессердечной дочерью, а теперь — бессердечная жена.
Грейс плачет еще горше. Кристи замечает, что зрелище ее усугубляющегося внешнего и внутреннего распада все более возбуждает его. Он подает ей знак, и она покорно следует за ним в спальню. Сегодня его объятия лишены той благоговейной почтительности, с какой его мужская похоть обычно преклоняет колена пред святыней ее женской благосклонности. Скажем больше, чем безутешнее ее рыдания, тем бесцеремоннее он с нею обходится. Наказывать ее, заключает он, так же приятно, как ублажать. Пожалуй, даже приятнее.
Справедливости ради упомянем, что Грейс переносит это карательное мероприятие превосходно.
И все же Кристи разочарован. Он-то мнил, будто добыл себе жар-птицу, существо, достойное поклонения и способное платить ему тем же. А обнаружил, что обладает чем-то вполне заурядным.
Расследование причин катастрофы с гостиницей не дает оснований ни оправдать Кристи, ни полностью возложить на него вину. К тем чертежам и документам, какие попадают в руки комиссии, не придерешься, они безупречны и по замыслу, и по исполнению. Видимо, члены комиссии просто невзлюбили Кристи — что ж, бывает, как это ни горько, — и оттого не рвутся его обелить. Кристи отзывается на создавшуюся ситуацию тем, что отводит в распорядке своего дня еще больше времени на общение с нужными людьми. Упаси бог хотя бы намеком показать, что ты не уверен в себе, он это понимает. И глядишь, легкое облачко уголовной ответственности, что собралось у него над головой, удастся представить ореолом сенсационного успеха. Первое дело в наши дни — быть в центре внимания.
— Любая шумиха — хорошая реклама, — как заявляет он Патрику Бейтсу, которого пригласил писать портрет Грейс в заповедных стенах ее дома. — Мне не важно, на кого она будет похожа, важно, что на холсте с ее портретом будет стоять ваша подпись. Ибо не цель несет в себе идею, а средство.
Грейс, в горячке, рада и счастлива вновь увидеться с Патриком. Сегодня утром она опять разругалась с Кристи. Их ссоры в эти дни носят односторонний характер. Он — холоден, сух, рассудочен. Она — слезлива, криклива, истерична. Он наблюдает за нею отчужденно и с любопытством,
Грейс сообщает Патрику, что ей претит близость с душегубом. Недаром, подчеркивает она, он носит имя, смутно созвучное слову «антихрист».
Грейс, конечно, рисуется, как это свойственно женам в присутствии любовника. Она вовсе не думает, что Кристи повинен в катастрофе. А вдруг все это ей померещилось — телефонные счета, взятки, ящики виски. Проверить-то невозможно. Кристи уже не приносит домой свою бухгалтерию.
И все же она убеждается, что не способна, при всем желании, изменить Кристи, как ни внушает ей Патрик, что искусство требует отзывчивости другой стороны, что это ничего не изменит, поскольку он, а не Кристи первым заявил на нее права.
Неужели? Эта подробность давным-давно стерлась из памяти Грейс, и лишь дальнейшим событиям суждено восстановить ее с предельной четкостью. Грейс в эту пору искренне верит, что пришла к Кристи чистой и непорочной.
Не умом отвергает она прелюбодея — напротив, умом она его только приветствует, она бы с великим удовольствием воспользовалась возможностью отплатить Кристи за то, что он с ней так бессердечно обращается. Нет, это тело ее, как выясняется, придерживается более строгих и целомудренных правил. Ему мило свое, привычное, и неприемлемо чужое.
Вздор, убеждает себя Грейс, нежась в объятьях Патрика, — вздор и еще раз вздор. Ведь этот ее Кристи, который, как любой нормальный человек, завтракает с нею по утрам и может в самый интимный момент звонить по телефону — возможно, не совсем как любой нормальный человек, но потому лишь (говорит он), что крайне стеснен во времени и не любит откладывать в долгий ящик то, что приходит ему на ум, — этот ее столь разный днем и ночью Кристи, отец ее детей, внешне такой положительный и неподкупный, по существу (как удается ей убедить себя, ощущая на губах теплое Патриково дыхание) злодей, дьявол, чудовище, преступно нерадивый строитель ненадежных домов, и изменить ему сам бог велел. Каких бы жертв ей это ни стоило.
Губы Патрика отрываются от ее губ и скользят ниже, рука, лежащая на ее колене, скользит выше. И Грейс капитулирует, сдается.
Патрик любит писать женщин обнаженными либо, если они настаивают, слегка прикрытыми белым полотенцем. Кристи настаивает, и Грейс, поддаваясь настроению, владеющему ею в это утро, выбирает самое малюсенькое полотенчико, какое находит в доме.
Подобным настроениям, по словам Марджори, подвержены женщины, когда они могут открыть шкаф с бельем и найти в нем чистые, теплые полотенца и простыни, сложенные в аккуратные стопки руками других женщин. У таких хватает на это досуга. Совращение — занятие для пустых и праздных; женщинам, которые ходят на работу, растят детей или ведут хозяйство, не до того.
— Это не в счет, — приговаривает Патрик, — правда. Не измена, а так, безобидное развлечение.
И Грейс, входя во вкус, мурлычет, застигнутая врасплох неожиданным поворотом событий. Неожиданным? Для нее — пожалуй. Ну а для Кристи? Ведь не кто иной, как Кристи, образно говоря, за ручку привел ее к Патрику.
Марджори заметила как-то в разговоре с Грейс, что за честолюбивыми мужьями водится склонность толкать своих жен в объятия мужчин, которых они сами особенно чтут и ценят, — как бы в надежде, что преуспеяние передается через поцелуи и в конечном счете дойдет до них.