Подрывник
Шрифт:
Ноги замёрзли, и Саша двинулся дальше. Он уже предвкушал, как войдёт сейчас в тёплую избу и сядет перед чугунком с горячей картошечкой.
Вот уже и село показалось. Огней нет, только дома темнеют да дымы из труб в небо вертикально тянутся, предвещая мороз.
Осторожно, как всегда, Саша открыл дверь в избу и замер. Из комнаты доносился мужской голос. Саша прикрыл входную дверь, она скрипнула.
— Гостя ждёшь? — спросил мужчина.
— Кого мне ждать? Говорю же тебе — одна живу, — ответила хозяйка.
— А вот я сейчас погляжу.
Саша
Дверь распахнулась, и в сени вышел мужчина. Саша ударил его ребром ладони по шее. Мужик обмяк и начал оседать. Саша подхватил его и затащил в комнату.
Его встретила побледневшая, держащаяся за сердце Пелагея Лукьяновна.
— Ой, лихо! Я уж думала — конец тебе. Ты что, убил его?
— Пока нет, сейчас очухается.
Саша сорвал с гвоздика кухонную тряпку и сунул мужику в рот. Расстегнув на неизвестном брючный ремень, завёл ему руки за спину и стянул ремнём, как удавкой.
— Это кто такой? — поднял он глаза на хозяйку.
— Полицай. Я тебе говорила про него, Резаным его кличут.
Саша понял, что полицая надо убирать. И из избы и из жизни. Зажился, гад, на свете.
Саша повесил через плечо винтовку полицая, натянул на его голову шапку.
— Лукьяновна, что он от тебя хотел?
— Говорил — ко мне партизаны по ночам ходят, вроде сам видел.
И тут Саша вспомнил, что мерещилась ему тень у забора. Выходит — не показалось.
— Хозяйка, у тебя самогон есть?
— Неуж пить собрался?
— Село от злыдня избавить хочу. И чтобы ни на кого подозрение не пало.
— Сейчас, сейчас, — засуетилась Пелагея Лукьяновна. Она исчезла в соседней комнате и вскоре вынесла пол-литровую бутылку мутного самогона.
— Даже много. Отлейте половину, сгодится ещё.
Хозяйка послушно отлила половину самогона в какую-то склянку.
Вот теперь в самый раз. Саша сунул бутылку за пазуху. Плеснул из ковшика холодной водой в лицо полицаю. Тот вздрогнул, открыл глаза. Увидев Сашу, он задёргал ногами и стал мычать.
— Хорош лежать, вставай! — остановил его Саша. — Сейчас к партизанам пойдёшь — ты же их искал? А потом тебя, гниду, повесят, чтобы своим смрадным дыханием ты жизнь людям не отравлял.
Саша поднял полицая за воротник. Тот упирался, но Саша слегка врезал ему по печени.
Они вышли из дома и дошли до ограды. Место было тихое, подходящее.
Саша резко схватил полицая за шею и подбородок, рванул вверх и в сторону. Хрустнули позвонки, и тело полицая обмякло.
Саша вытащил изо рта Резаного тряпку и сунул её к себе в карман. Потом расслабил ременную удавку на руках убитого и одну руку вытянул вперёд. Плеснул немного самогона ему за воротник, а неполную бутылку вложил в карман полушубка и уже собрался уходить, как вспомнил о винтовке. Чуть не прокололся! Он пристроил винтовку за спину убитому, закинул ремень на плечо. Полюбовался делом своих рук. Со стороны ни дать ни взять — пьяный. Выпил изрядно, упал и замёрз. К полуночи морозец градусов десять стал, позёмка метёт. К утру никаких следов не останется,
И всё же Саша снял с себя телогрейку и полами её замёл свои следы. Потом быстро оделся, потому как ветерок мгновенно выстудил тело под рубахой, и вернулся в дом к Пелагее Лукьяновне.
Хозяйка смотрела на него с испугом, в глазах Саша прочёл немой вопрос.
— Бывает, — успокоил он её. — Шёл пьяный, упал и замёрз. У тебя, хозяйка, он не был, и ты его не видела. Проболтаешься кому-нибудь по женской глупости — быстро с ним встретишься на небесах.
— Ох, страсти-то какие! Так ты что, убил его?
— Я же сказал: он шёл пьяный, упал и замёрз насмерть. Небось у вас в селе каждую зиму такое бывает.
— Ну уж прямо каждую!
— Я спать пошёл.
— А покушать?
— Завтра поем. Не буди меня.
Проснулся Саша поздно, уж солнце высоко стояло. Он посмотрел на часы — одиннадцать. Давно так не спал.
— Пелагея Лукьяновна!
Тишина. Куда хозяйка деться могла?
Саша оделся, умылся. Увидел на столе чугунок с картошкой, огурчики солёные. Он поел — аппетит был волчий.
Стукнула входная дверь, и в избе появилась хозяйка. Одета она была по-зимнему — валенки, пальто на ватине, шаль.
— Полицая нашли, Резаного. Немцы приезжали вместе с полицейскими из управы. Сказали — замёрз пьяный.
— Так и я про то вчера говорил.
Хозяйка поглядела на Сашу странным взглядом — то ли со страхом, то ли с жалостью. А Саша улёгся на кровать и стал считать, какой сегодня день. Выходило — ждать ему шара ещё четыре дня. И на улицу выйти нельзя, всё время дома сидеть придётся. От безделья волком завоешь. Ни радио, ни газет — не говоря уж о телевизоре. По хозяйству помочь бы Пелагее Лукьяновне, те же дрова наколоть — да нельзя, увидят. Вот и бездельничал, ел да спал.
И, что интересно, как очутился здесь, в 1941 году, так о Москве и о своей прежней жизни не вспоминал. Выживал, воевал с немцами — не до того было. А теперь вот маялся бездельем, и воспоминания нахлынули. Как там Антон без него? В аэропорту после взрыва суматоха была, неразбериха. Однако, пусть и с задержкой, но Антон к нему домой приехал. В аэропорту удивился, наверное, что его, Сашки, нет, хотя договаривались, что встретит. Так и квартира заперта. В милицию запросто заявить может о пропаже друга. Хотя нет, заявление от него не примут — он не родственник. И с работы, небось, уволили за прогулы.
Вот появится шар, окажется он дома. Как объяснить друзьям и на работе, где он находился столь долгое время? Ведь даже из больницы позвонить можно, коли ногу сломал.
Саша стал перебирать варианты — что соврать и как выкрутиться, но ничего путного в голову не приходило. Потом засмеялся. Какие мелочи в голову лезут? Он с войны вернётся — живой! Уже счастье само по себе, не всем так везло — а он о работе. Да в Москве всегда работу найти можно, если захочешь, тем более что у него прописка московская, квартира — не гастарбайтер какой-нибудь.