Поезд
Шрифт:
А в служебном купе на полке рядком, точно птицы на заборе, расселись проводники.
– Что, может, споем, Елизарушка? – воскликнула Магда.
– Всыпет он тебе за это, – уныло обронил Елизар. – Злопамятный, сволочь.
– Как бы я ему не всыпала. Рыльце-то в пуху, – Магда еще не отошла от всех треволнений. – За такое браконьерство знаешь что ревизорам бывает? Под суд могут отдать…
Они молчали несколько минут, подчиняясь сильному раскачиванию вагона.
– Извини, Магда, – проговорил Серега. – Нехорошо вышло со мной, извини…
– Ладно тебе, –
Серега широко и радостно улыбнулся: прощен, прощен. Просунул длинные руки между коленями и пощелкал пальцами.
– Одного не пойму, – Серега все улыбался широким лицом. – Если они капусту решили пощипать, то к чему такое рвение показывать? Акты, протоколы. Точно голую зарплату отрабатывают. Не сходится что-то…
– Вот и я думаю, – согласился Елизар. – Что-то, видно, стряслось.
Гайфулла снял широкую кепку и провел ладонью по влажным волосам.
– Всем хорошо, одному Гайфулле плохо, – сказал он печально. – Гайфулле всегда плохо. Букса загорелась, час простояли – Гайфулле нагоняй. Теперь акт на стол положат – Гайфуллу на месяц в охрану вагонов сошлют. А самый сезон…
– Заладил… – прервала Магда. – Гайфулла, Гайфулла… Вот твой акт, держи! – Магда достала из-за пазухи кителя лист бумаги. – Скажи спасибо тому придурку-счетоводу, внимание Косилки отвлек, я и стянула твой акт вместе с протоколом. Семь бед – один ответ!
Она смеялась, откидывая за плечо густые волосы, вздернув уголки тонких губ. Громко и открыто.
В глазах Гайфуллы метались черные искорки восторга, а на кончике носа набухла капля пота. Он прижимал к груди смуглые ладони и цедил какие-то не связанные между собой благодарные слова. И не было сейчас человека счастливей…
Светлячки фонарей веснушками усыпали черное зеркало ночного стекла. Поезд сбросил скорость.
– Сосновка? – проговорила Магда.
– Вроде она, – согласился Елизар. – Айда станцию встречать.
Поезд притормаживал…
Начальник поезда Аполлон Николаевич Кацетадзе передал сведения дежурному по станции Сосновка и вернулся в штабное купе.
До отправления оставалось несколько минут. Швырнув фуражку в угол, он достал из холодильника бутылку пива, занес горлышком под столик, нащупал пальцами открывалку и ловким движением откупорил бутылку. Пиво оказалось теплым, не успело остудиться, такое лучше пить «из горла»: кажется более прохладным… Аполлон вспомнил о балыке домашнего засола, которым снабдила его в дорогу Алина. Что-что, а рыбу Алина засаливать умела, ничего не скажешь. Балык, не в пример пиву, оказался просто ледяным, в морозильнике хранился. С усилием расправив вощеную бумагу, Аполлон отрезал кусок рыбы, достал банку маринованных огурцов…
Вагон вздрогнул. Скрипнули колеса. Что-то резко громыхнуло под полом… Аполлон вслушался. Вероятно, на шпалах валялась какая-нибудь железяка, на этой Сосновке вечно беспорядок, начальник станции тюфяк. Ночью еще куда ни шло, темень многое скрывает, а днем, точно въезжаешь на свалку. Дохозяйничаются когда-нибудь до аварии…
За окном к хвосту поезда медленно текла ярко освещенная
За время своих поездок Аполлон так изучил населенные пункты по пути следования, что, казалось, сам прожил в них годы. А пассажиры! Всю подноготную вывернут: что выпускает промышленность и почем на рынке мясо… А что касается городских должностных лиц – председателя исполкома или, скажем, главного судьи и начальника милиции, – так их портреты Аполлон запросто мог воссоздать со слов пассажиров. Кого в цветном, а кого только в черно-белом изображении.
Аполлон задернул занавеску и взял со стола бутылку. Но пить расхотелось. Поискал глазами металлическую нашлепку, подобрал ее и прикрыл бутылку. Вложил в сумку сверток с балыком, бутылку, банку с какой-то тушенкой, яркую коробку чешских конфет Надел фуражку, оправил китель, мельком взглянул на себя в зеркало и вышел из купе, замкнув дверь.
В служебном отделении Судейкин пересчитывал одеяла, они горкой высились на средней полке. Проводники-новички могут спокойно отнестись к тому, что у вагона недосчитаются колеса, но нехватка одеяла или затрепанного полотенца вгоняет их в жуткую панику. Оттопыренными пальцами, словно измерителем, Судейкин перебирал уголки одеял. Аполлон прошел мимо.
В вагоне было чисто. Ветерок выгибал крахмальные занавески, свежил воздух.
Тамбур встретил Аполлона лязгом и грохотом. Но площадки пригнаны аккуратно, хоть это и не забота проводника. Чувствовалось, что и следующий вагон оставит хорошее впечатление…
– Что вяжешь, тетя Валя? – сунулся Аполлон в служебное купе.
Тетя Валя едва умещала на полке свой пухлый зад. Вытянутые толстые ноги грелись в опрятных чувяках. И вся тетя Валя лучилась домашним несуетливым уютом. Аполлон не представлял бригады без тети Вали.
– Что вяжу? Что получится, Аполлоша. – С глазу на глаз тетя Валя всегда обращалась к начальнику ласкательно и на «ты». Столько лет вместе работают. – Небось к Магде скачешь? – добавила она, не прекращая гонять спицы. – Хочешь посидеть в дамском обществе?
Аполлон смутился.
– Вечерний обход совершаю, – торопливо ответил Аполлон.
– А в сумке что?! – невзначай обронила тетя Валя.
– Твое какое дело? Вяжет, понимаешь. Смотри, спицами вагон не проткни, – у Аполлона появился грузинский акцент.
– Вагону ничего не будет, – спокойно ответила тетя Валя. – А Елизар и впрямь тебя чем-нибудь проткнет, – она посмотрела на Аполлона долгим взглядом. – Оставь ты ее, Аполлоша. Любит ее Елизар. И она его любит. Не мешай им. Не доводи до беды…