Поиски в темноте
Шрифт:
Так ли все было на самом деле? В таком случае понятно, почему не нашлись чемоданы. Ратлидж напомнил о них Хильдебранду, но тот покачал головой:
— Я тоже подумал об их вещах. Не один Моубрей сейчас остался без работы. Если кто-то нашел их багаж и поживился тем, что нашел, скорее всего, вор забрал чемоданы себе и будет держать язык за зубами?
Ратлидж почувствовал, как его придавливает тоска. Да и Хильдебранд, судя по всему, не радовался, вернувшись к тому, с чего начал. Он снова потер глаза и перевел разговор на помощников, которые прибыли утром.
— Мои подчиненные расспрашивают жителей города. Они знают, на что обращать внимание; к вечеру что-нибудь выяснится.
Когда они допили кофе, Ратлидж встал.
— У меня есть кое-какие дела… Вернусь к трем часам.
Хильдебранд вздохнул с облегчением. Если приезжий на время уберется из Синглтон-Магна, он не будет путаться у него под ногами. Задача Лондона — дипломатия; нельзя нарушать границы чужого прихода, где можно нечаянно наступить кому-нибудь на любимую мозоль. Если Ратлидж почти весь день будет занят, он сам может гораздо больше успеть.
Сухо кивнув, Хильдебранд вышел за дверь с видом человека, которого ждет трудный день. Ратлидж с задумчивым видом перечитал объявление о розыске и рассмотрел снимок.
К столику подошла пожилая официантка. Она заметила объявление и сказала:
— Жалость какая! А во всем виновата война. Из-за войны их семейная жизнь разладилась, а она вбила себе в голову разные мысли. Если честно, мне больше всего жалко малышей. Остались без отца… хотя мать могла быть и получше!
— Судя по всему, им она была хорошей матерью.
— Ну, не знаю! И все равно жаль. Помяните мои слова, во всем она виновата!
— Дети еще маленькие… Интересно, помнят ли дети Моубрея? — вдруг с любопытством спросил Ратлидж. — Сколько они себя помнили, он воевал во Франции. Может быть, они считают отцом того, кто его заменил?
— С чего вы взяли, что он был первым и единственным мужчиной, с которым она спуталась? — Официантка презрительно хмыкнула.
Очень хороший вопрос!
Составляя тарелки на поднос, официантка продолжала:
— Дети моей старшей дочери умерли во время эпидемии «испанки». Доктор сказал ей: они были слишком малы, чтобы выжить. Мне кажется, она ни одной ночи не спит с тех пор, как лишилась их… А эта свои прихоти ставила выше детей. По-моему, она не похожа на хорошую мать! — Она потащила нагруженный поднос к двери, которая открывалась в обе стороны и вела на кухню. Шла она прямо, с негнущейся спиной; поза выдавала ее боль.
«Слишком малы, чтобы выжить…»
Его война — изуродованные трупы и хлюпающая черная грязь. Невыносимый грохот — и невыносимая тишина. Артподготовка, пулеметы, аэропланы на бреющем полете. Умирающие люди, кони… их душераздирающие крики, которые не умолкали даже после того, как все прекратилось. Война на выбывание. Враги готовы были убивать до последнего человека. И собственное выживание, казалось, уже не зависело ни от каких молитв.
В Англии все было по-другому. «Испанка» косила людей в тылу, измученных голодом и лишениями, ошеломленных длинными списками убитых
Ратлидж остановился на середине зала и, круто развернувшись, оглянулся на дверь, ведущую в кухню.
«Слишком малы, чтобы выжить…»
Он посмотрел на объявление в руке. На него смотрели бледные детские личики.
Почему дети совсем не изменились с 1916 года? Моубрей описал их такими, какими они были на старом, выцветшем снимке. А ведь с тех пор прошло много времени. За три года дети наверняка выросли и изменились внешне. Может быть, Моубрей видел их только в своем воспаленном воображении?
Ничего удивительного, что на объявление никто не откликнулся!
«Но женщина погибла — она-то была настоящая», — сказал себе Ратлидж.
Где багаж? Где жертва пряталась больше суток — после того, как ушла со станции, и перед тем, как ее настиг убийца? Сколько лет пропавшим детям? Вопросы мучили Ратлиджа, не давая покоя. Ответов на них он не знал.
Если только бедняга, который сейчас сидит за решеткой, не убил совершенно посторонних женщину и детей, которых он никогда раньше не видел!
Боже правый!
Ратлидж взбежал наверх, в свой номер, как будто спасался от ужаса. В номере он надел шляпу, задумчиво постоял посреди комнаты, обдумывая свои дальнейшие шаги, а затем снова спустился вниз, к своему автомобилю.
По пути на запад он увидел вдали небольшие группки мужчин, которые снова обыскивали местность, прочесывали ее частым гребнем, искали в тех местах, которые они уже обыскивали три или четыре раза. Склонив головы, они тыкали палками в листву, отгибали толстые ветки деревьев. Каждая группа двигалась по отведенному ей участку уверенно и не спеша. В поле, где нашли тело, все шевелилось. На краю поля, на лошади, сидел недовольный краснолицый мужчина — видимо, фермер. Ратлидж подумал было остановиться и поговорить с ним, но решил, что дело может подождать до тех пор, пока фермер немного не успокоится. У него созрел хороший урожай — и вот теперь все погибло! Фермер наверняка считает, что в его несчастьях виноваты полицейские — как местные, из Синглтон-Магна, так и приезжий из Лондона.
На развилке Ратлидж решительно повернул на северо-запад, к Чарлбери. Он ехал медленно, выискивая места, где можно было бы укрыться. Он нашел два полуразвалившихся сарая и тщательно осмотрел их, но не нашел никаких следов. В сараях жили голуби и мыши. В пыли носилась мошкара.
Устало возвращаясь к машине, он услышал сзади рокот мотора. Кто-то ехал по той же дороге. Ратлидж остановился, накинул на плечи плащ, закатав рукава до локтей. Он пожалел, что не подумал прихватить с собой термос с чаем или водой. В горле у него пересохло.