Поиски в темноте
Шрифт:
Ратлидж взял стул, стоявший у дальней стены узкой камеры, и придвинул его ближе к койке. Камера оказалась узкой, длинной, без окон. Духота стояла такая, что, казалось, воздух можно пощупать рукой. Хэмиш что-то настойчиво повторял.
— Мистер Моубрей! — обратился к заключенному Ратлидж.
Моубрей пошевелил ногами и кивнул.
— Ту женщину, которую нашли в поле, убили вы? Женщину в розовом платье? — Ратлидж говорил тихо, спокойно; он не обвинял, а спрашивал как будто только из любопытства.
— Она была моей женой, я бы ни за что не обидел
— По словам таксиста, ты угрожал убить ее… — начал Хильдебранд, стоявший в дверях. Ратлидж жестом велел ему замолчать.
— Вы злились на нее, так? За то, что она вас обманула, причинила вам такие страдания. Вам ведь дали отпуск, чтобы вы могли похоронить жену и детей. И вдруг… она оказалась жива, и дети тоже, и когда вы увидели их, то первым делом испытали гнев. Неукротимый гнев.
— Я был потрясен… а поезд не останавливался… я вышел из себя… и говорил, не думая. Я бы ни за что не обидел ее.
— Даже за то, что она забрала детей и ушла от вас к другому?
Моубрей закрыл лицо руками.
— Его я бы с радостью убил, — хрипло ответил он, — за то, что увивался за ней. И заставил ее уйти от меня. Во всем виноват он, а не она!
— У него только что был адвокат, — снова вмешался Хильдебранд. — Научил его, что отвечать. Вы уже услышали от него больше, чем слышал я… Как будто…
Но Ратлидж не обращал на него внимания; он отмахнулся от потока слов, как будто их не произносили вовсе.
— Где вы оставили детей? Вы можете отвести нас к ним? Мы могли бы им помочь! — Он ждал ответа. Потом негромко добавил: — Вы ведь не хотите, чтобы они стали добычей лис или собак!
Моубрей вскинул голову, и в глазах его горела такая боль, что Ратлидж выругался себе под нос.
— Не знаю, — жалким голосом ответил Моубрей. — Я не знаю, где они. Триша всегда боялась темноты. Я бы ни за что не оставил ее одну в темноте! Но я ничего не помню… мне говорят, что я убил ее, и Берти тоже, а я ничего не помню! У меня в мыслях только ночь и день… вот и все. Я не могу думать о детях… Я схожу с ума!
Ратлидж встал. Он видел, что перед ним сломленный человек. Уж кто-кто, а он отлично знал все признаки! Добиться от Моубрея толку сейчас невозможно. Страшные картины, которые проходят перед его глазами — было все на самом деле или ему только внушили, что так было, — впечатались в его сознание, и сейчас почти невозможно отделить то, что происходило в действительности, от того, что Моубрею только кажется.
Хэмиш злорадно напоминал ему о таких вещах, которые сам Ратлидж предпочитал забыть. Борьба с Хэмишем отнимала у Ратлиджа последние силы.
Моубрей смотрел на него взглядом побитой собаки. Ратлидж повернулся к двери. Он не доверял собственному голосу, потому что ничем не мог утешить несчастного. Моубрей внимательно наблюдал за ним. Потом они с Хильдебрандом вышли за дверь, оставив узника наедине с тишиной и его совестью. Ратлидж молчал, когда ключ снова заскрежетал
— Беднягу даже жалко — если не видеть, что он натворил. — Хильдебранд ждал Ратлиджа с вежливым нетерпением, собираясь проводить его назад, в свой кабинет.
— Не спускайте с него глаз — он может покончить с собой, — сказал наконец Ратлидж. — Приставьте к нему охрану, констебля. Пусть его караулят днем и ночью…
— У меня и так не хватает людей… сейчас ведь приходится вести поиск детей…
— И тем не менее! Если он покончит с собой, скорее всего, вам так и не удастся найти детей! — Ратлидж зашагал вперед. Он чувствовал, что Хильдебранд, следующий за ним, возмущен до глубины души, но ему было все равно. Он больше ни минуты не мог оставаться в темном, душном и мрачном коридоре.
— Повторяю, я не умею творить чудеса! — настаивал Хильдебранд.
Ратлиджу приходилось вести войну на два фронта. Хэмиш язвительно напоминал ему, что у Моубрея нет такой роскоши, как возможность выбора — скорее всего, он уже не надеется когда-нибудь выйти на воздух и увидеть солнце. Ратлидж возразил: все признаки указывают на то, что Моубрей убил детей и выбор все-таки сделал сам.
— Если он покончит с собой, отвечать придется вам, — заметил он, когда Хильдебранд поравнялся с ним.
— Уж он от виселицы не уйдет, я об этом позабочусь! — сквозь зубы процедил Хильдебранд. — Ладно, уговорили. Приставлю к нему охрану.
Глава 3
Ратлидж снял номер в гостинице «Лебедь», на третьем этаже. Окна в номере выходили на главную улицу. Он поставил чемодан у высокого платяного шкафа, распахнул створки и невольно зажмурился от волны жаркого воздуха. Он открыл дверь, чтобы сквозняк немного разогнал полуденную жару.
Он стоял у окна и смотрел на улицу. Одним концом она упиралась в небольшую рощицу, другим — в старую рыночную площадь. По обочинам стояли телеги. Напротив гостиницы кого-то ждали два автомобиля; еще один только что отъехал и начал с рокотом подниматься в гору.
Состояние у Ратлиджа было подавленное. Даже Хэмиш молчал; ему нечего было сказать. Ратлиджа одолевали гнетущие мысли. Он обвинял себя в том, что никак не помог Моубрею. Даже наоборот, он позаботился о том, чтобы Моубрей благополучно дожил до виселицы. Еще неизвестно, что хуже…
Моубрей перенес страшную трагедию. Он не убийца по натуре. Возможно, он убил от удивления, потрясения и мгновенной, непреодолимой ярости. Правда, молодой женщине, погибшей от его рук, от этого не легче! Наверное, здесь все вздохнули бы с облегчением, если бы Моубрей сам вынес себе смертный приговор. Но закон запрещает самоубийство, и долг полиции — его предотвратить. И позволить бедняге мучиться, вспоминая о том, что он сделал, до тех пор, пока палач его величества законным образом не положит конец его страданиям.