Полигон
Шрифт:
Рация не проработала и пяти минут — села батарея. По самым скромным прикидкам, Степа прошел уже километров пятнадцать. Сначала, когда он не нашел ни поляны, ни палаток, Степа удивился. Ведь все ориентиры, которые он запомнил, были на месте. Он стал двигаться расширяющимися кругами, думая, что просто промахнулся на сотню-другую метров. Кричать ему было просто стыдно — чтобы заблудиться на хорошо знакомом по прошлым играм полигоне, нужно умудриться.
Тщетно. Лагеря не было. Все так же рос вокруг густой подлесок — и ни звука, ни следа человека. Вместо этого Степа обнаружил незнакомую ему тропинку, удивившись еще больше. На второй час блужданий — а Степа двинулся по тропинке,
Степа плюнул и присел на корточки. Страшно устала поясница — он довольно давно не предпринимал таких длительных прогулок. Интересная картина. Заблудиться Степа не умудрялся еще ни разу. Он не узнавал леса, словно попал в какие-то чужие места… Но в этих местах было множество хорошо знакомых ему примет и ориентиров полигона. Бред какой-то. Параллельная реальность, чтоб ее. Все происходящее было форменной чертовщиной. Тропинка никуда не привела, но и не пересеклась ни разу ни с дорогой, ни с другой тропинкой. Такой замкнутый круг по лесу. Однако поддаваться панике Степа не стал.
— Так что же за ерунда? Неужели леший морочит? — бодро спросил он сам себя, просто чтобы не заорать от страха. — Врешь, не справишься! — И только тут заметил, что уже поздний вечер и на лес спускаются сумерки. Степа поднес часы к уху — нет, идут… Но ведь еще день! Он встал, разминая ноги. Хлопнул по карману — фонарик с собой. Ничего, прорвемся…
По земле из-за деревьев прямо на парня катился туман, вставая стеной в абсолютной тишине, выпуская низом длинные белые щупальца. Картина напомнила Степе виденные им по телевизору кадры лавин в горах. В белом теле тумана искрились и играли голубые всполохи, как приглушенные вспышки молний, и почему-то с первого взгляда возникало ощущение, что входить в этот туман не стоит.
Чувствуя, как встают дыбом волосы, Степа зашагал прочь, но туман догонял, ему пришлось ускорить шаги, а затем перейти на бег. Справа и слева от него также показались мерцающие облака. «Словно загонщики, — пришла ему на ум аналогия. — А вот хрен вам!» Стемнело очень быстро, словно закат зашторили, как окно, или сам Степа вбежал под раскинутые крылья звездного неба, пришлось включить фонарь, но толку от него было немного — луч на бегу прыгал по сторонам. Хорошо еще, что его гнали по тропинке и не приходилось опасаться пней, бочагов, рухнувших стволов и других опасностей ночного леса. Через несколько километров Степа «сдох». Воздух врывался в легкие с хрипом, ноги поминутно заплетались, и он чувствовал, что вот-вот свалится.
Но тропинка вдруг закончилась, и перед Степой возникли кусты, освещенные красноватым светом, льющимся откуда-то сверху. А за ними…
За ними горели костры, у огня сидели люди, и отсветы пламени рисовали контуры палаток. Мастерка! Степа с треском вломился в заросли. До поляны оставалось всего полметра, пятьдесят коротеньких сантиметров воздуха и веток, когда в грудь Степы вошли две пули. Что-что, а стрелять Володя умел превосходно.
…Стрелял Володя превосходно. Если из «макаровской» обоймы хоть одна пуля уходила в «девятку» — а в тир он старался заходить как можно чаще, — он искренне расстраивался. Он умел стрелять с двух рук, с одной, с колена, лежа, на звук… За свой талант он всегда получал на стрельбах высшие баллы, его умение неоднократно спасало ему жизнь — и в Чечне, и позже — в СОБРе. Володя даже не пытался целиться — он просто чувствовал траекторию пули, знал, куда она полетит. Со своим оружием он в такие моменты составлял одно целое, смертоносная машинка врастала в руку, становилась продолжением ладони.
Восход багровой луны нанес последний удар по его расшатанным нервам. Его психика не была такой
Привычная картина его мира рушилась на глазах. Всю сознательную жизнь Володя был материалистом. Единственное чудо, в которое он верил — Дедушка Мороз, приносящий детям подарки, — на поверку оказалось обманом. Ему было пять лет, когда он проснулся среди праздничной ночи от шороха. Открыл глаза и увидел маму, кладущую под елку нарядный подарок. Отец стоял в дверях.
— Как ты думаешь, ему понравится? — Даже шепот у отца получался громким. Он так и остался в памяти Володи — огромным, сильным и добрым, всегда веселым и шумным человеком. Мать выпрямилась и подошла к Володе.
— Утром увидим. Надеюсь, мы удачный подарок выбрали. — Мама осторожно укрыла Володю одеялом, которое он скинул во сне, и коснулась губами лба сына. Ребенок изо всех сил делал вид, что спит. Проснуться в такой момент ему казалось предательством. Пусть он еще и слова-то такого не знал, интуиция часто заменяет детям опыт.
— Не мы, а Дед Мороз! — весело прошептал отец. — Пойдем, не буди его…
Дверь за родителями закрылась, и они стали разговаривать в полный голос.
— А что он просил, когда вы письмо Деду Морозу писали?
— Он не просил подарков. Он просил, чтобы у всех нас все всегда было хорошо. — Отец помедлил, но так и не нашел, что на это ответить. Только вздохнул.
— Да, как же здорово быть ребенком… Чтобы произошло чудо, нужно просто верить в него. Когда мы вырастаем, верить уже гораздо сложнее. А ты до какого возраста в Деда Мороза верила?
— Я верила почти до одиннадцати лет. А потом мне подружка все объяснила, но я сначала не поверила, даже за волосы ее оттаскала… Глупо, конечно. А еще я любила сказки, которые кончались словами «Жили долго и счастливо». Ты идешь?
— Иду! — И за стеной послышался шепот, смешки, быстрое дыхание, а спустя несколько минут ритмично заскрипела кровать.
Отец с матерью любили друг друга, а за закрытой дверью беззвучно плакал в подушку их сын, лишь худенькие плечи под одеялом вздрагивали от сдерживаемых рыданий. Ребенок оплакивал поруганную сказку, которой уже никогда не воскреснуть. Горько было еще и от того, что самые дорогие на свете люди, которым Вова всегда верил безоглядно, оказались обманщиками.
Жить долго и счастливо им было не суждено. Летом того же года отец погиб в автокатастрофе по вине пьяного водителя «КамАЗа», раскатавшего его машину по асфальту площади Смирнова. Мать пережила его всего на пару лет, сгорев за считанные месяцы от рака. Умерла она в девятый день рождения Володи.
…Ему хотелось заорать, придушить кого-нибудь голыми руками, сровнять с землей к чертям собачьим весь этот лес вместе с потусторонней силой, затаившейся в нем. Ища хоть что-нибудь, за что можно зацепиться, чтобы остаться в реальности, Володя потянул из кобуры пистолет. Оружие было вполне реальным, и пускай на стали играл страшный багровый отсвет луны, тяжесть в руке была вполне привычной и давала чувство пусть иллюзорной, но уверенности. Его манипуляций никто не видел — чувствуя, что перестает себя контролировать, он от греха отошел за палатки. Но когда Володя только начал чувствовать, что держит себя в руках, вдруг за его спиной затрещали кусты — кто-то или что-то пыталось ворваться в лагерь. Реакция тренированного тела опередила мысль — Володя даже не успел ничего сообразить. Он просто осознал себя стоящим на колене в нескольких метрах от прежнего места лицом к темноте, сжимающим в руке дымящийся пистолет.