Политика
Шрифт:
Водитель фуры, толстый дядька в спортивных штанах, откинул задний борт и оттянул брезент. Внутри стояли пустые ящики – штабелями по пять штук. Я, Коля, Джим и Галуза начали таскать ящики в пустую половину склада. Водитель сел на крыльцо, вытащил пачку «Явы» и закурил. Он никогда нам не помогал.
Наклонившись, я уперся руками в колени, постоял так секунд пять. Пустые ящики были выгружены, полные – со стеклотарой – погружены в фуру. Олька расписалась на накладной, и водитель полез в кабину.
Олька
Я, Коля и Джим зашли в беседку во дворе пятиэтажек. Изнутри она вся была расписана черным фломастером: «Король и шут», «Ария», «Вика, я люблю тебя очень сильно», «10 «а» класс 12/09/03».
Коля стряхнул с лавки засохшую грязь, поднял глаза на нас.
– Какой идиот придумал сидеть не на лавке, как люди, а на этой херне, а на лавку ноги ставить?
Я пожал плечами.
– Сколько себя помню, все так сидят.
– И ты так сидел?
– Сидел, когда пацаном был – лет в пятнадцать-шестнадцать.
– Значит, и ты – идиот.
– Спасибо за комплимент.
– Пожалуйста.
Джим открыл водку, я расстелил газету и стал резать хлеб. Коля достал из пакета желтые пластиковые стаканы.
Джим разлил остаток водки по стаканам, выплеснул себе последние капли, пробурчал:
– Ну, будем.
Мы чокнулись, выпили, стали закусывать. Джим сощурил левый глаз и спросил у меня:
– Андрюха, а ты правда учился в Москве?
– Ты это спрашивал раз, может, сто. Да, правда.
– Хоть миллион. В университете, да? На Ленинских горах?
– Не в университете. В МАМИ – Московский автомеханический институт. Всем давно знают.
– И на кого ты учился, на автомеханика, да?
– Ага.
– И что потом?
– Ничего. Первый курс, потом армия…
Коля спросил:
– А в армии не из той пушки стрельнул, да, Андрон?
– Это тебя не касается.
– А ты не заводись, не надо. Ты всех уже задрал, своей честностью. Ничего не ворует, говорит всегда правду… А мы, если подворовываем, то уже что, не люди?
Я промолчал.
– Нет, ты скажи – не люди, да? Или государство у нас охерительно честное?
К беседке подошел невысокий плотный мужик. Его макушка блестела лысиной, а над ушами торчали давно не стриженные жесткие рыжие волосы.
– Здравствуйте, мужики! Приятного аппетита.
Мы молча кивнули. Мужик улыбнулся.
– Есть работа для вас, если вы, конечно, не против. Если возьметесь, то будем рады. Только, правда, не всем. Нужно два человека – мебель поднять на этаж. Даю по сотке на брата. Как, нормально? Вот ты и ты. – Он показал на меня и на Колю.
– А я чем тебе не понравился? – спросил Джим.
– Одет не слишком опрятно.
Мы
– Хватайте, наверно, сначала диван – и на четвертый этаж, тридцать вторая квартира.
Я запрыгнул в кузов «ГАЗели», взял диван, толкнул вниз. Коля взялся, потащил на себя. Я спрыгнул, взялся с другой стороны.
Квартира была не пустая. В прихожей висело зеркало, на стене в большой комнате – репродукции и чеканки. Полная тетка в широких черных штанах и красной кофте сказала:
– Сюда его несите, к этой стене.
Я узнал ее – это была Верка Курченко, моя одноклассница. Мы целовались в десятом классе на выпускном, хотя тогда все напились и многие целовались. Мы поставили диван на пол, пододвинули к стене. Я посмотрел на нее.
– Ты меня помнишь?
– Сейчас вспомнила. Ты молодо выглядишь. Не скажешь, что тебе уже тридцать четыре.
– А мне еще нет. В августе будет.
– Ну, все равно. А я вот вернулась на родину, можно сказать. Я как вышла замуж за Леню – вы его видели, тоже «пед» наш закончил, на физкультурника, сейчас в охранной фирме работает – мы у его родителей жили. Там квартира побольше, три комнаты, но все равно… А ты как? Рассказывай…
Я вынул из ящика «Аргументы и факты», прошел три пролета вверх, открыл квартиру ключом. Мама была на кухне. Я положил газету на холодильник.
– Что так долго сегодня? Суп, наверно, остыл.
– Работа одна подвернулась – мебель поднять на четвертый этаж. – Я вынул из кармана остатки десяток и новую хрустящую сотню, положил на газету. – Помнишь Курченко из моего класса? Она с семьей переезжает. В квартиру родителей – те в деревню уехали жить.
– Помню ее, конечно. И маму помню ее – виделись на собраниях, я с ней и сейчас здороваюсь. – Мама взяла тарелку, сняла крышку с кастрюли с супом. – И как у Веры дела?
– Нормально. Муж, двое детей. Закончила пединститут, физмат, работает в школе – в тридцать шестой.
Мама поставила передо мной тарелку.
– Да, и у тебя все могло быть по-другому – если б не армия…
– Мама, давай не будем про это, прошу тебя… Я сто раз уже говорил, что армия не при чем… Вернее, дело не только в ней. То, что я так живу, – это мой выбор, понимаешь? Ты сейчас покиваешь, а завтра – опять все сначала, да? – Я улыбнулся маме и тронул ее руку.
– Ты давай кушай.
Ветер шевелил тюль на открытой балконной двери. За балконом шелестели листья старой яблони. Я отложил «Тошноту» в сторону и лежал на кровати, глядя на листья и кусок неба в окне. В первый раз я прочитал «Тошноту» пятнадцать лет назад, в армии, и мне тогда очень понравилось.