Политика
Шрифт:
Оля рассказывает:
– Я учусь в педучилище – мы его «педулище» зовем. Скучно там – вообще. И не только в училище, в городе скучно, пойти некуда, дискотек нормальных нет…
– А как тебе здесь дискотеки?
Она морщится.
– Разве это – дискотеки? Это не дискотеки, а не знаю что… Ты не куришь?
– Нет.
– Попроси мне у кого-нибудь сигарету.
Впереди сидят две девушки, курят. Я говорю:
– Извините, у вас не будет сигареты?
Одна хлопает по карману розовых штанов.
– В комнате пачка осталась. Сейчас принесу. Вам три?
– Нет, одну.
Стоим,
Девушка приносит сигарету. Я говорю:
– Спасибо.
Она кивает. Я отдаю сигарету Оле, она прикуривает у девушки. Мы отходим. Оля говорит:
– За сигареты спасибо не говорят.
– Да?
– А ты что, не знал?
– Не-а.
Подходим к своей базе отдыха. Я спрашиваю:
– Завтра погуляем еще?
Оля пожимает плечами.
– Будет видно.
– Спокойной ночи.
– Спокойной ночи.
Брожу по пляжу. Оли не видно. Под деревянным столбом сидит пацан с гитарой, поет. Его слушают несколько поварих. Одна – рыжая, веснушчатая, не знаю, как ее зовут – говорит мне:
– Привіт. Сідай послухай – красиво пече.
Пацан начинает новую песню:
Я сижу один в пустой квартиреНа полу валяется рубашкаЯ не знаю, что творится в миреЗнаю, что ко мне придет Наташка…Подходят Игорь и Оля. Оля снимает кофту, остается в майке. Она кладет кофту на песок, садится на нее. Игорь садится рядом, обнимает Олю за плечи. Пацан поет:
Сколько это будет продолжатьсяЗнают только я и дядя ВасяЭто я его зову НаташкойПотому что мы с ним пидарасы.Игорь хохочет, поварихи кривятся. Пацан говорит:
– Ну что, кто вина хочет? У меня шесть литров.
– Ні, ми не будемо, – говорит веснушчатая. – Нам рано вставати на роботу.
Она поднимается, ее подруги тоже.
На песке – пустые трехлитровые банки. Пацан стоит на коленях, держится за столб, тошнит. Игорь вырубился. Я пил меньше всех, совсем чуть-чуть, и поэтому почти трезвый.
Подсаживаюсь к Оле, обнимаю ее за талию. Она открывает глаза.
– Тебе чего?
– Так просто.
Она пожимает плечами, берет с песка банку – в ней чуть-чуть на дне, – подносит к губам, допивает. Ее медный браслет съехал, на запястье – толстые выпуклые шрамы.
Светит луна. Я рассматриваю Олино колено. Прыщик. Царапина. Несколько тонких волосков. Наклоняюсь и целую ее в колено. Она отдергивает ногу.
– Отвали, кому сказала? Отвали.
Я отодвигаюсь. Она поднимается и, шатаясь, идет к корпусу.
Светло. Я качаюсь на качелях. Пацан из тридцать второй комнаты сцыт на перила. Он говорит мне:
– Привет.
– Привет.
– Как
– Ага.
– Я тоже заебись. Домой в бабских трусах пришел, прикидываешь? Ты слышал, что за хуйня в Москве творится?
– Не-а.
– Горбачева на хер скинули, теперь Янаев.
– А кто это такой?
– Хер его знает.
Из комнаты выходит папа.
– Привет. Гуляешь?
– Ага.
Он достает из пачки сигарету.
– А мне вот что-то не спится.
– Слышал, что он говорил, что в Москве?
– Да, я знаю. Слышал вчера по радио.
Над морем висит ярко-красный шар солнца.
Поэзия [22]
Блэйк курит на кухне, сидя на полу и прислонившись к плите. Дверь открывается, и заглядывает Нокс.
22
Самый длинный, пожалуй, мой рассказ – много раз переписывавшийся и существующий даже и в форме сценария короткометражного фильма. 2001–2002 год. Опубликован в 2003-м году в журнале «НАШ».
– Деньги есть?
– Нет.
– Плохо. Бухло кончилось.
– Ну так что?
Блэйк открывает форточку, выбрасывает бычок. В комнату залетает мерзлый воздух. Блэйк кривится.
– А еще весна называется, апрель…
– Какая разница – весна, не весна? Тебе старики квартиру оставили: тепло и сухо, бля. Сиди – бухай или траву кури. Не то, что мне: опять думай, где бы переночевать.
– Сегодня не у меня. Ирка остается.
– Ну, я и не просил особо.
Торшер с оранжевым абажуром освещает комнату с мебелью конца семидесятых: стенка, мягкий уголок. По телевизору идут без звука новости ОРТ. Играет Нил Янг. Повсюду валяются пустые бутылки из-под пива и вина. На диване – Нокс, еще двое парней и две девушки. В углу, в кресле, еще одна пара целуется.
Блэйк подходит к музыкальному центру и уменьшает звук.
– Стихи почитать?
– Ай, неохота, в следующий раз, – говорит парень на диване, рядом с Ноксом.
– Ну, как хотите.
Блэйк с Иркой лежат под одеялом на разложенном диване. Больше в комнате никого. Горит торшер.
– Мрак какой-то, – говорит Блэйк. – Хотел напиться, а бухла не хватило. Апрель месяц, а настроение, как поздней осенью. Ничего не происходит, скука полная.
– Пора тебе со всем этим кончать: компании каждый день, бухло. Тебе двадцать четыре года. Сколько можно так жить?
– Ты что, ебанулась? Что это за занудные разговоры?
– Мне надоело. Найди себе нормальную работу. Что это за работа – ночным сторожем?
– Все нормально. Было вон целое поколение «дворников и сторожей».
– Было. Двадцать лет назад.
– Ну и что? Меня такая работа устраивает. Мне нужно много свободного времени: я стихи пишу.
– Кому твои стихи нужны?
– А кому сейчас любые стихи нужны? Я пишу не потому, что мне хочется быть «поэтом», чтоб меня издавали.
– Тебя и не издают. Ты ж посылал куда-то стихи – везде отказ.