Полная тьма
Шрифт:
Он вскрывает конверт и готовится читать, но все письмо состоит лишь из одной строчки. Руфус пробегает эту единственную строчку глазами десятки раз, и не может понять, как из всего, что могла, Амелия решила написать именно это. А потом он тяжело опускается в кресло и не может унять дрожь в руках. И в пустоту кабинета говорит то, что должен был сказать своей девочке еще давно, когда не было этих лет, которые подарили серебряные нити его волосам, не было двух войн, опасности и отчаяния, а были только теплые карие глаза и вся жизнь впереди. Говорит то, что должен был сказать, хотя Амелия заслуживала гораздо больше, чем эти простые слова, которые он так и не решился произнести, потому что в какой-то момент счел, что так будет лучше для них обоих. Ведь работа аврора - это ежечасный риск,
И больше никогда не будет спокойных уютных вечеров перед камином, когда они разговаривали обо всем на свете, и в такие минуты Руфусу казалось, будто у него почти есть семья, и лишь после того, как Амелии не стало, он начал задумываться о том, что, может быть, подобные мысли посещали и ее. Никогда больше не накроет она его руку своей маленькой ладонью, успокаивая, даря уверенность и силы, лаская, снимая усталость. И никогда больше не подумается Руфусу в такие минуты, что на земле есть счастье и есть человек, который идеально, совершенно подходит ему, с которым он мог бы, если понадобится, провести остаток жизни где-нибудь в полной изоляции, и никогда Амелия не надоест ему.
И Руфус понимает, что больше никогда не будет ни дружеского совета, ни участия, ни одергивания, если он начнет завираться. Он помнит, как внимательно, пытливо смотрела на него Амелия, когда он посвящал ее во что-то важное, и как думал при этом, что ей не нужна легиллименция, чтобы прочесть его мысли. Амелия всегда знала, что с ним происходит, и видела те глубины, в которые сам Руфус предпочитал не заглядывать. И теперь ему остается сказать в пустоту самые важные, искренние и правильные слова в жизни, сказать человеку, который, как надеется Руфус, слышит его. Он говорит: «Я люблю тебя».
Он мог бы сказать ей это, когда танцевал с Амелией в Хогвартсе на выпускном балу, потому что уже тогда это было правдой. Он мог бы сказать ей это, когда валялся на больничной койке после очередного ранения и не знал, сможет ли встать, или когда отправлялся на очередной аврорский рейд и не знал, суждено ли ему вернуться, чтобы еще раз увидеть ее. Он мог бы сказать ей эти простые слова тысячу раз в жизни, но почему-то нашел в себе силы сделать это лишь после ее смерти, когда уже ничего не вернуть, и даже если она и слышит его, то теперь Амелии это безразлично. Скорее, он говорит это самому себе, а не ей. Он думал, что впереди у них еще много времени, а теперь понимает, что опоздал навсегда.
«Я люблю тебя». Знала ли она? Наверное, знала, и ждала, чтобы услышать это от него. Не дождалась. И все-таки, очевидно, что-то предчувствуя, написала письмо, которое Руфус нашел в ящике ее рабочего стола. Его девочка всегда была намного умнее его, она все правильно сделала. На листе пергамента до боли знакомым почерком написано: «Руфус, будь счастлив. И пожалуйста, постарайся выжить». Он постарается. Постарается ради той, которая в его памяти навсегда останется девочкой с теплыми карими глазами, такой, какой он повстречал ее. И если она хочет, чтобы он выжил, то так и будет. И пусть Амелия никогда больше не сможет ему ответить, он, Руфус Скримджер, всегда будет помнить эти последние строки. И он больше не побоится сказать Амелии: «Люблю», теперь он может говорить это сколько угодно. А еще он обязательно выживет, и выиграет эту войну, и отомстит за гибель своей девочки, и постарается быть счастливым, насколько это вообще возможно без нее. Потому что, наверное, этого хотела Амелия Боунс.
От автора: Написано по мотивам рассказа Стивена Кинга «Последняя перекладина».
* * *
«Если бы...»
Уже лежа в Мунго, после того, как она обрела способность вновь связанно думать и рассуждать, Гермиона смогла, наконец, вспомнить, как все было на самом деле, а не так, как в мучивших
Никто из них, ни она, ни Рон, ни миссис Уизли, за все пять лет мирной жизни не могли представить, что то, что со стороны казалось им тишиной и спокойствием, на самом деле лишь затишье перед бурей, когда под ровной водной гладью скапливается, собирается разрушительная сила и в последний момент прорывается наружу, стремительно и неожиданно, и обрушивается неимоверной мощью на все вокруг. И уж тем более никто не мог и подумать, что человек, которого они, казалось, знали, как облупленного и не ждали от него ничего из того, что не могли бы предугадать, вдруг покажет им другую часть себя, ту сущность, существование которой повергло в шок.
И теперь Гермиона думала о том, что они могли бы заметить это гораздо раньше. Если бы Рон с Биллом больше интересовались братом, забегали бы к нему, а не отговаривались тем, что у самих работа и семья, да и у Джорджа бизнес, из-за которого он вынужден работать за двоих, выполняя обязанности Фреда, и ему самому не до гостей и разговоров.
Если бы Чарли не уехал так спешно обратно в Румынию и за пять лет сделал что-то большее, чем ежемесячное письмо родителям, превратившееся уже в обязанность, нежели в желание искренне рассказать о своих делах.
Если бы Джинни хоть иногда уделяла каплю своего внимания кому-то, кроме Гарри и его потребностей. И если бы Молли пригляделась, что происходит с ее сыном, потерявшим брата-близнеца, который был для него намного большим, нежели брат. Для Джорджа Фред был двойником, отражением, второй половинкой, без которой он перестал быть единым целым и навсегда остался инвалидом, потеряв нечто большее, чем руку или ногу. Он потерял часть самого себя. Лучшую часть. Осталась лишь злость, трансформировавшаяся из горечи; обида на то, что судьба обошлась так несправедливо именно с ним, а не с кем-то другим; желание отомстить, и уже неважно кому, просто за то, что этот кто-то имеет чудесную способность искренне радоваться каждому дню, любой мелочи, а он, Джордж, потерял эту способность навсегда, хоть и помнит до сих пор, как это было.
Если бы Анджелина, сразу после войны выскочившая замуж за Джорджа, хотя Гермиона всегда была уверена, что той нравился Фред, а Джорджа она просто сочла подходящим суррогатом, проявила бы больше интереса не к бизнесу мужа, а к тому, чем занята на самом деле его голова…
И, конечно, если бы она, Гермиона Уизли, в девичестве Грейнджер, всегда считавшая себя такой умной и проницательной, проявила бы к семье деверя больше интереса, то непременно бы увидела зарождающееся тихое безумие в глазах Джорджа, возникшее еще в первый год после смерти Фреда. Именно тогда дикий зверь начал овладевать разумом, охватывать, оплетать изнутри и прокладывать путь наружу. Сейчас, на больничной койке, это становилось ясным и понятным, все мелкие штришки складывались в единую картинку, как паззл. Сейчас, но тогда на это никто не обратил внимания. Возможно потому, что никому просто не было до этого дела. Вплоть до того дня, когда две недели назад Джордж Уизли устроил бойню в собственном доме…
… Рано утром камин полыхнул зеленым и Гермиона, еще не успев подойти, услышала истерический крик Анджелины:
– Рон! Рон, Гермиона! Вы дома? Пожалуйста, помогите!
Много позже, прокручивая этот момент в памяти, Гермиона всякий раз отмечала, что если бы Рон не настроил каминную сеть так, что можно было только разговаривать, а для перемещений посторонних в хозяйский дом каждый раз надо было специально открывать доступ, то все могло сложиться иначе. Потому что Гермиона сразу почувствовала, что случилось что-то ужасное, непоправимое, и просто не успела открыть доступ. Анджелина смогла позвать на помощь, очевидно, надеясь на Рона, работавшего в Аврорате, но не увидела спешащую Гермиону - кто-то оттащил ее от камина. Позже Рон много раз жалел о своих словах, что блокировка каминной сети с внешней стороны - лишняя предосторожность от присутствия в доме нежелательных лиц. Если бы не блок, Анджелина бы потратила несколько драгоценных секунд, которые у нее были, на то, чтобы спастись. Вместо этого она провела их, ожидая помощи.