Полонянин
Шрифт:
Догорала вокруг деревенька. Пламя дожирало дома. Чадила банька. Вместо коровника только головешки торчали. Языки огня плясали над Ольговичами. Горел теремок. Оттого совсем не белым был этот Свет, а кроваво-красным.
И в этом зареве надо мной высился вражий предводитель. Сапоги, рваные на колене порты, широкий пояс с большой пряжкой, волчья накидка – все это было изгваздано и измазано. Его слипшиеся от пота, грязи и крови длинные волосы прядями свисали со лба. В шуйце он держал сбитый мной рысий колпак, а десницей [53]
53
Шуйца – левая рука, десница – правая рука.
– И чего вы там мешкаете?! – крикнул он кому-то.
– Упирается сучий выблядок! – крикнули ему в ответ.
– Что же вы? С одним христосиком справиться не можете? – разозлился Гойко. – Или мне и тут вам подсоблять надобно?
А я медленно приходил в себя. Осознал, что лежу в холодной луже, привалившись головой к земляному валу тына. Вспомнил недавний бой. Понял, что мы проиграли. Что на душу мою тяжелым камнем легла гибель деревеньки. И нахлынула тревога за судьбу сестренки.
Осторожно, чтобы не привлекать внимание врагов и борясь с нестерпимой болью, я повернул голову налево и огляделся.
Бой закончился совсем недавно. Враги еще собирали разбросанное оружие, убирали своих. Делили добычу – небогатый скарб холопский да одежу, что из подклетей теремка вынесли.
Повсюду валялись изломанные тела. В пяти шагах от меня лежал Веремуд. Я увидел, как к нему подошел дулеб, хмыкнул, наступил ногой старику на голову и с трудом вырвал копье из груди варяга. Чуть дальше – Заруб. Я узнал его только по начищенным наплечникам. Лицо воина превратилось в кровавое месиво. А недалеко от Заруба ничком лежал Кислица. Рука его все еще сжимала поломанный меч. Втроем старики по жизни шли и умерли вместе. Говорил же Кислица, что им будет лучше на бранном поле пасть, так оно и случилось. Пусть им весело будет в Светлом Ирии. Пусть будет радостно.
А по правую руку от меня, связанный, с кляпом во рту, с округлившимися от ужаса глазами, сидел один из близнецов. Может, Твердята, а может, Твердош. Он был жив и побит не сильно, но очень напуган. Сопел, шумно втягивал носом воздух и тихонько стонал на выдохе. Увидев, что я пришел в себя, он замычал, словно стараясь мне что-то сказать.
– А ну, тише, сопля зеленая! – не оборачиваясь, прикрикнул на него Гойко, и пастушок замолчал.
Между тем дулебы подтащили и швырнули к ногам предводителя рыбака Андрея.
– Что, христосик, попался, голубок? – рассмеялся Гойко.
Андрей попытался встать с земли, но дулеб придавил его ногой.
– Не егози, – произнес он. – Твой Бог тебе терпеть велел – так и терпи.
– Не больно-то он терпелив, – сказал один из дулебов. – Троих наших, ранил, а одного убил.
– Что ж ты заповедь Бога своего нарушил? – Гойко зло пнул христианина ногой. – Он же велел людей щадить.
– Так то людей, – подал голос Андрей. – Про зверей он ничего не говорил.
– Выходит, мы звери?
– Выходит, – тихо ответил рыбак.
– А как же твоих единоверцев назвать, которые в край наш пришли, дома наши разорили,
– Разве Христос твоих детей жег? – снизу вверх рыбак на предводителя глянул, плевок с лица вытер.
– Так ведь именем его эти нелюди свое непотребство вершили!
– Тогда чего же ты сюда пришел? Разве здесь твои обидчики?
– И здесь тоже. Тебя вот повстречали. Ты мне за обидчиков и ответишь, – ухмыльнулся Гойко. – А потом и до остальных христосиков дело дойдет. Эй, – повернулся он к своим, – вяжите его да готовьте ему подарочек.
Стянули вервьем рыбаку локти. Между мной и близнецом бросили.
Тут до нас донесся шум и ругань. Возле пожарища два дулеба за тулуп старый подрались. Никак не могли решить, кому он достаться должен. В поножовщину у них уже переросло.
– А ну-ка стой! – крикнул Гойко и к спорщикам поспешил. – А ты, голубок, пока здесь полежи. – К Андрею на ходу обернулся.
Вслед за предводителем остальные поспешили. Оставили нас одних.
– Как ты, Добрый? – повернулся ко мне Андрей.
– Малуша! – простонал я.
– Ты за нее не горься. Как заваруха началась, Загляда всех баб из теремка в лес увела через калитку дальнюю. Малуша с ней.
– Почему Владана не ушла? – Я старался не тревожить разбитые губы.
– Ты же ей сам велел остаться да стрелы тебе подносить, – вздохнул Андрей и добавил: – Царствие ей Божие.
Защипало мне глаза. Утереться бы, чтоб мальчишка-пастушок моих слез не видел, да не до этого сейчас. С бедой бы справиться да с обидчиками поквитаться, а все остальное потом.
– Андрей, – позвал я рыбака.
– Что? – он мне тихонько.
– Они меня за мертвяка посчитали, оттого и связывать не стали. Поворачивайся ко мне спиной, я тебя развяжу, – говорю я, а сам понимаю, что вместо слов из моего рта разбитого только мычание да бульканье вылетают.
Понял меня рыбак. На другой бок перевалился, вервье подставил. Я из последних сил узел распутывать начал. Не слушаются руки. Пальцы от боли крючатся. Узел тугой, сложный, мне неведомый. Был бы нож, а то только ногтями по веревке скребу.
А Гойко спорщиков разнимает, в нашу сторону не смотрит. На одного наорал, другому ладошкой по лбу заехал. Тот на задницу упал, изругался, за палицу схватился. А предводитель тулупчик скисший схватил, пополам его разодрал, половину одному швырнул, другую – второму. Вот и спору конец.
Я узел развязываю, веревку на себя тяну, а сам за дулебами приглядываю.
– Я тебе руки развяжу, – шепчу я рыбаку, – а ты за тын сигай. Беги в лес, на ту поляну, где с пастухами повстречался. Там бабы наши хорониться должны. Дулебы, на ночь глядя, в лес не сунутся. А ты время не теряй, уводи баб дальше…
– Погоди, – он мне, – а ты как же?
– Здесь останусь, попробую мальца развязать. Сам я не ходок – нутро отбили и нога ранена. Не дойду…
Вроде поддаваться узел начал. Прослаб. Только не суждено мне было Андрея освободить. Гляжу – Гойко возвращается. А за ним воины его крестовину из досок сбитую тащат. Я сразу от рыбака отвалился и мертвым прикинулся, а сам сквозь ресницы смотрю, что вороги затеяли.