Полонянин
Шрифт:
Сижу, за верхоплавками наблюдаю. А рыбешки за водомерками гоняются. Ни дать ни взять – чада в догонялки играют. Чакан [55] высокий на ветру шуршит, будет из чего русалкам косы заплетать.
А ветерок теплый, ласковый. Болячки из меня выдувает, силы телу избитому придает.
Ратники возле костерка собрались, ждут, когда кошевар уху [56] до ума доведет. От котла дух валит, ноздри щекочет. Есть захотел, в животе заурчало, значит, на поправку у меня дело пошло. Я даже ложку из-за голенища
55
Чакан – высокое трубчатое водное растение. Существует поверие, что русалки вплетают чакан в волосы.
56
Ухой на Руси называли всякое жидкое варево, суп, похлебку.
– Слышь, Добрый? Никак проголодался? – Соломон ко мне подошел. – Смотри, что я набрал. – И пучок травы протягивает.
Смешная трава, листочки, словно хвоя еловая, и рыбой соленой пахнет.
– Видать, старица [57] недалеко? – прищурился я против солнышка, на лекаря посмотрел. – Хвощом [58] нас, болезных, вымывать будешь?
– Я смотрю, голову тебе не до конца отшибли, – засмеялся Соломон.
– Кое-что из науки, Белоревом даденной, оставили мне вороги. Да и чего ей, голове, сделается? Она же костяная.
57
Старица – старое высохшее русло реки.
58
Хвощ – лекарственная трава. Применяется как мочегонное средство при болезнях и травмах внутренних органов. Выводит из организма шлаки. Помогает при проблемах с печенью, почками, поджелудочной железой, селезенкой.
– Все шуткуешь? Ну-ну. Давай-ка ложку тебе всполосну, самому-то, небось, тяжко? – Руку лекарь протянул.
Я ему траву отдал, а ложку оставил.
– Сам помою, – сказал упрямо, – не маленький.
– Как знаешь, – кивнул Соломон. – Тогда пойду отвар поставлю, пока костер не прогорел.
– Слушай, лекарь, – остановил я его, – ты же отцу помогал. Хотел, чтоб Древлянский дом на Руси власть взял. Дарена рассказывала, что ты Любояра со товарищи на бунт подбил и саму девку от погибели спас. А теперь от варяжки ни на шаг не отходишь. Уж не задумал ли чего?
Сразу серьезным лекарь стал, огляделся воровато – не слышал ли кто?
– Нет, Добрый, – головой покачал. – Коли задумал бы, уж давно сотворил бы. Только не время ныне на Руси власть менять. Не выгодно это.
– Кому не выгодно?
– Всем не выгодно, – сказал он и, помолчав мгновение, добавил: – Пока не выгодно. – Развернулся и пошел к костерку.
А я ему вслед смотрел и все понять пытался: что у человека этого на уме?
Звонкий смех меня от дум оторвал. Это Малушка со Святославом из леска выскочили. В пятнашки они играли, не хуже тех рыбешек. Задрала сестренка подол у сарафана, чтоб бегать не мешал, и только коленки изодранные сверкали. Убегала она от кагана, а тот ее все никак
– Да тебе только курей гонять! – дразнила она его.
– Все равно догоню! – злился каган, но ничего поделать не мог, уж больно ловко Малуша от него уворачивалась.
Я улыбнулся, за игрищами детскими наблюдая. Пускай порезвятся чада. Всю дорогу они за ранеными приглядывали. Повязки меняли, мазями и примочками раны нам исцеляли, снедь разносили, а то и песни пели, чтоб болезным легче поправляться было. Замаялись совсем. Пусть теперь от забот отдохнут. Привольно им на просторе. И то славно.
Наконец поймал он ее, в охапку сграбастал, в траву повалил, закричал победно:
– Ага! Попалась!
А она вырываться стала.
– Пусти, – вдруг сказала серьезно, – чего лапаешь? Пусти, говорю.
Растерялся Святослав, объятья ослабил. Вскочила она, сарафан оправила, взглянула на Святослава строго. Каган так и остался сидеть. Глазами на нее лупырит, а что такого плохого сделал, понять не может.
А она на несколько шагов отошла, улыбнулась, крикнула:
– Обхитрили дурачка, словно старого сморчка! – язык показала и побежала вдоль берега.
– Эй! – вдогонку ей каган. – Не по Прави так! Твоя очередь меня пятнать! – поднялся и вслед заспешил.
«Растет сестренка», – подумалось мне.
– Добрый, – смотрю, от ладьи Ольгиной мне ратник машет, – тебя княгиня зовет. Дойдешь сам, или подсобить тебе?
– Справлюсь, – сказал я, вздохнул, ложку обратно за голенище спрятал. – И чего ей понадобилось? Вот-вот уха поспеет.
На ладье палатка была приспособлена. Шатерчик небольшой. В шатре этом и обитала княгиня Ольга. Я полог откинул, и в нос мне ударила отвратительная вонь. Словно мясо на солнце положили да и забыли про него. Я подивился – Соломон-то лекарь, ему такое не в диковинку, а как же Ольга такую вонь выносить может?
На постели княжеской лежал Андрей-рыбак. Был он раздет, только чресла его прикрывала беленая поволока. Заостренные скулы, покрытый крупными каплями испарины лоб, всклоченная бороденка, слипшиеся космы волос, изможденное тело и непомерно распухшие, почерневшие руки и ноги, горячечный блеск в глазах – таким стал за эти дни мой давний знакомец. Мухи роем вились над ним. Жужжали тревожно. И показалось мне на миг, словно это Кощей из Пекла на Свет белый вылез, но прогнал я от себя виденье. Жалко мне старика стало. До слез жалко.
Ольга сидела рядом, отгоняла веточкой от Андрея мух и, казалось, вони тошнотворной не замечала.
– …ближнего своего, аки самого себя полюбить надобно, так Господь нас учил, – словно в бреду шептал рыбак. – Только прежде, чем ближнего, себя полюбить нужно, иначе как же ты любовь-то познать сможешь?
– Учитель, – прогоняя особенно назойливую муху, сказала Ольга, – а это не гордыня, себя любить?
– Гордыня грех, – ответил Андрей. – А разве же любовь грехом быть может? Ведь Иисус и есть любовь.
– Звала, княгиня? – спросил я.
Вздрогнула Ольга, взглянула на меня испуганно, точно я ее за непотребством каким застал.
– Это я тебя прийти просил, – сказал рыбак. – Иди, дочка, об услышанном подумай, – шепнул он княгине. – Нам с Добрыном потолковать надобно.
– Хорошо, – кивнула она, прошла мимо меня, глаза потупив, и из шатра вышла.
– Поправляешься, княжич? – спросил Андрей, когда Ольга закрыла за собой полог.
– Поправляюсь, – кивнул я.
– А я вот гнию потихоньку, – вздохнул тяжело рыбак. – Сильно воняет-то?