Полураспад
Шрифт:
Одни говорили, что она удрала к отцу, который работал в Москве не то таксистом, не то крупье в каком-то занюханном ночном клубе с подпольной рулеткой, мне уже никогда не вспомнить доподлинно.
Другие говорили, что она познакомилась с дальнобойщиком, который в местном кемпинге завис на две недели из-за некстати украденных у него в роад-хаузе «У деда Панаса» документов, и уехала с ним в его родной город Сургут…
В общем, так или иначе Зоинька в Дитятках больше не проживала. И просить прощения за свое вероломство — даже если бы я и решил это сделать — мне было больше не
Однако каждый раз, проносясь по трассе мимо низенького крестьянского домишки с осунувшейся печной трубой и паршивыми вишнями в палисаднике, перед которым десятый год гнил остов какого-то немецкого рыдвана, я вспоминал Зоинькины детские пальчики, розовые щёчки и влажные спотыкливые ласки. А значит, не сама Зоинька, так ее призрак в Дитятках все-таки жил…
Поселок Дитятки был разделен трассой на две почти равновеликие территории.
В той части, что была ближе к Периметру, жили рабы зона-индустрии — сталкеры, их женщины, их малочисленные хилые дети, перекупщики хабара, паразиты, дегенераты, сектанты, кандидаты в военсталкеры, бывшие военсталкеры, туристы, бывшие туристы и прочие напрасные люди. Эта часть Дитяток называлась Хутор.
Ну а в другой жили немногочисленные крестьяне, их жены, их дети и прочие нисколечко не напрасные люди (в этой-то части жила когда-то с гуляшей матерью-продавщицей и моя русоволосая зазноба).
Крестьяне в отличие от пролетариев зона-индустрии жили вовсе не с Зоны, а с земли-матушки. Работали в рыбоводческой артели. Сеяли рожь, ячмень и овес.
Сажали картошечку и огурцы. Словом, занимались тем, чем всегда и везде занимается фермерский люд от Новой Зеландии до Новой Земли. Эта часть Дитяток называлась ностальгически — Сельсовет.
Время от времени Сельсовет и Хутор враждовали.
И мужское население обеих партиций сходилось стенка на стенку на заднем дворе «нейтральной» придорожной пивной «У деда Панаса»…
Но в тот вечер в пивной было тихо — в ее ярко освещенной утробе я насчитал три-четыре согбенные над кружками фигуры. Судя по оплывшим позам, никто из пивнюков не был готов к рукопашной на свежем воздухе…
Когда я подошел к дому, точнее, строению номер один по улице Павлика Морозова, на небосводе как раз взошла луна. Это было очень кстати, учитывая тот факт, что ничего даже отдаленно похожего на уличное освещение в поселке Дитятки не прослеживалось…
Во дворе Гайкиного дома гулко залаяла собака.
«На цепи или нет?» — Мучительно вслушиваясь в ночь, я остановился.
К счастью, цепь наличествовала. И нарочито грозно звенела!
— Ути-пути-путичка! — прошептал я, свешиваясь во двор с полутораметрового деревянного забора.
Пес грозно заурчал. И изготовился к новой порции ругательств (мне с детства казалось, что собаки именно ругаются, когда вот так вот громко и заливисто лают!).
— Эй, потише-потише… Хозяйку разбудишь! — шепотом сказал я. — Вот, продегустируй-ка!
И с этими словами я бросил кабыздоху снотворную конфету, разработанную какими-то здравомыслящими немецкими гражданами для борьбы с доставучими соседскими питомцами.
Гайкин пес быстро слизнул угощение своим длинным розовым языком. И глядя на меня, тюком повисшего на заборе, своими холодными голубыми глазами (это был песик породы хаски, хотя, конечно, нечистокровный), сел вначале на попу, затем положил голову на передние лапы и, повиляв напоследок своим хвостом-калачом… захрапел!
Я посмотрел на часы — прошла всего минута! Своего рода рекорд быстродействия!
Я метнул встревоженный взгляд в сторону дома — покосившегося, с заросшим лишайником серым шифером. Не зажглось ли где окно? Вдруг встревоженной лаем хозяйке захотелось «на двор», где чернел оконцем в форме сердечка сельский сортир? Тогда моя задача сильно облегчается — нужно лишь затаиться в кустах и дождаться сонной хозяйки. Увы, от дома по-прежнему веяло замогильным деревенским спокойствием.
Стараясь ступать бесшумно, я обошел дом со всех сторон, держа пистолет наготове.
Конечно, если бы в Гайкином доме наличествовала наружная сигнализация вроде моей «Весны-3», она подняла бы тревогу уже раз пятьдесят или сто.
Но на наружную сигнализацию Гайка пожадничала, потому что была бедна и наверняка исповедовала модную в наших сталкерских кругах идеологию воинствующего временщичества.
Комнату, где спала воровка, я вычислил сразу — благо спален в доме было всего две.
И забраться в эту спаленку не составляло большого труда — вначале нужно было вскарабкаться на крышу сарайчика для садово-огородного инвентаря, затем, уже стоя на крыше, запустить руку в открытую по случаю летней жары форточку и отпереть окно изнутри. Ну и наконец, шурша тюлевыми занавесками, в это окно пролезть…
Прямо перед окном стоял старинный письменный стол — освещенные луной, белели девственные листы формата А4, а рядом с ними серебрился принтер с эмблемой всем известной «яблочной» марки… Вначале становишься ногой на этот стол (главное — не на принтер!), затем спрыгиваешь на пол, подкрадываешься на цыпочках к постели и, наконец, наставляешь в лоб воровке, которая мирно сопит на диване, уткнув нос в ковер с изображением трех мишек в сосновом бору, свой пистолет.
И сразу вслед за этим требуешь — не каких-нибудь там презренных денег или неземной любви, а того, что принадлежит тебе по праву. А именно — убедительно просишь ее вернуть «кварцевые ножницы».
Левой рукой я нашарил выключатель.
Клац!
В Гайкиной спаленке вспыхнул яркий белый свет.
Правой же рукой ваш Комбат снял с предохранителя свой «Хай Пауэр» и, как обещал, приставил его ствол к белому лбу Гайки, покрытому мелкими бисеринками пота (на кондиционер в своей сельской хибаре Гайка тоже пожадничала).
— Доброе утро! — вкрадчиво, но достаточно громко произнес я.
На Гайке была трогательная пижама с узором из черепашек-нинзя.
На Гайкиной щеке отпечаталась пуговица с наволочки.