Полураспад
Шрифт:
Черные кудри Гайки отнюдь не пахли свежестью.
И мне даже показалось, я заметил в них запутавшуюся сухую травинку. Собственно, ничего удивительного тут не было — как видно, Гайка явилась из Зоны в таком изнеможении, что просто не нашла в себе сил принять душ…
— Д-доброе! — кивнула Гайка, разлепляя красные глаза.
Взгляд у нее, конечно, был крайне испуганным. Но она не завизжала, оказалась смелая — а ведь я думал, обязательно завизжит. Да так, что проснется весь Хутор, а в придачу
— Это я, твой старый друг Комбат. Дня без тебя не могу прожить. Соскучился до чертиков! — В моем голосе звенел убийственный сарказм.
— Я узнала… — с ворчливым презрением сообщила Гайка. — Тебя вообще трудно не узнать.
Я кивнул. Меня действительно трудно не узнать.
Иногда это мешает и в работе, и в жизни. Но что с этим поделать — я ума не приложу!
— Убери волыну! — вмиг осмелев, потребовала Гайка.
Но я не шелохнулся.
— Убери волыну, мать твою! — негромко, но с нажимом повторила Гайка. — Ни к чему это, понимаешь?
Но я не двинулся. Вот же хамка! Любому пацану «с раёна» фору даст по части агрессивности и, скажем так, речевой неопрятности! Как и не девочка вовсе! «Недобабок» — вот как называл подобные существа мой ныне покойный наставник Дайвер.
Однако Гайка, похоже, все еще не понимала, что не на того напала. И что со мной надобно поласковее.
Я решил дать ей подсказку.
— Волшебное слово, милочка. Скажи волшебное слово, и я сразу же уберу свой пистолет!
— Пожалуйста… очень тебя прошу, убери пистолет, — горестно выдохнула сломленная Гайка.
Я отступил на два шага и опустил «Хай Пауэр». На самом деле мне было не жалко. Ведь в принципе между стволом, направленным в лоб, и стволом, направленным в пол, разница только психологическая!
Гайка сидела передо мной на кровати и терла заспанные глаза кулачками. Она была полностью в моей власти. И эта мысль не только радовала, но даже и слегка возбуждала. Я вдруг некстати почувствовал себя молодым и неженатым мужчиной.
— Не думаю, что нужно объяснять, зачем я сюда пришел…
Откровенно сказать, я рассчитывал произнести красноречивую обвинительную речь в лучших традициях товарища Вышинского, обрывки которой кружили, как сор в проруби, в моем истощенном Зоной мозгу с того самого момента, как я в сердцах шваркнул о фанерную дверь гостиничного номера кулаком. Там, в этой речи, было и про женское вероломство, и про неслыханную жадность иных женщин-сталкерш, и про порок, который должен быть наказан по всей строгости сталкерского закона, больше похожего на «понятия».
Однако произнести эту речь я банально не успел.
Потому что во второй спаленке вдруг раздалось металлическое журчание старинной кроватной сетки, зажегся свет, заскрипели половицы,
Рослая плечистая фигура убежденного завсегдатая качальни встала на расстоянии двух метров от меня.
Фигура показалась мне смутно знакомой.
— Что за нахер? — спросила фигура сиплым со сна голосом и окинула комнату с трагически распахнутым в ночь окном взглядом разбуженного среди зимы медведя.
И этот голос тоже показался мне знакомым. Да что там показался! Я был совершенно уверен, что передо мной… мой лучший друг Костя Уткин, известный в сталкерских кругах как Тополь.
— Костя? Тополь? — спросил я оторопело. — Но ради Бога… что ты… тут делаешь?
— Ты мне лучше расскажи, Вован, что ты тут делаешь. Со стволом-то в руках?
«Любовник… Боже мой… Костя — ее любовник. Сожитель… Гражданский муж», — стучало в моем мозгу.
Вообще-то это было предельно странно — ведь я знал: обычно Косте нравились не такие, чтобы не сказать, совсем-совсем не такие женщины. И еще я вдруг непроизвольно отдал себе отчет в достаточно неожиданной эмоции: думая о том, что Гайка и Тополь любовники, я испытал… укол ревности!
Глава 16. Братец и сестрица
I'll take you to a place
Where we shallfind our…
Roots bloody roots.
Мы сидели за длинным столом, накрытым клеенкой, усыпанной фотографическими изображениями фруктов — волосатых киви, витальных апельсинов, фаллосоподобных бананов, наливных яблочек и аппетитных вишенок — и пили какао.
Над нашими головами горела лампочка Ильича, в народе также известная как лампа накаливания. Лампа была забрана в непритязательный жестяной абажур, сделанный из пивных банок.
Поначалу мне показалось, что это современное искусство такое. Ну, концептуализм или что-то вроде.
Когда абажур — он как бы имитирует тот факт, что сделан из жести, которая получена после того, как пивные банки развернуты в прямоугольники и склепаны друг с дружкой. Но потом я присмотрелся и понял: ни фига он не имитирует. Это и есть пивные банки, склепанные сначала друг с другом, а потом в такой себе конус с усеченным чьими-то блудными ручонками верхом… В местах лишения свободы такой артбля, в смысле — такой концептуализм, очень в чести…
Прочие предметы интерьера в берлоге нашей вороватой красотки Гаечки тоже, что называется, «не внушали».