Полустанок
Шрифт:
— Правда, мальчики, хорошая шапка.
— Елизавета Петровна, — заволновался Генка, — эту шапку надо вернуть. И вообще никаких вещей от него принимать нельзя, потому что они чужие. Разве приятно фронтовику носить на голове чужую шапку?
— Постойте, постойте, мальчики, что-то я вас не пойму. Все вещи, которые вы сегодня принесли,— чужие. Но они в то же время и наши, коллективные. А теперь этот коллективный подарок мы отправим на фронт. При чем же здесь чужое и наше?
— Это не общее, — замялся Генка, с трудом подыскивая нужную фразу. — Как бы это... Вы Голощапова плохо знаете. Он все...
— Да я... я... — несвязно залепетал Кунюша, еще больше выпячивая губу. По его лицу расплылись красные пятна, правая бровь подергивалась.— Я — честное слово, гад буду...
— Какое у тебя честное слово,— затараторил Захлебыш. — Пшеницу таскал, деньги за решение задачки собирал, все у ребят из-под рук тащишь. Не стыдно?
Лицо у Кунюши стало совсем пунцовым. Он что-то хотел сказать, но безнадежно махнул рукой и опрометью выскочил за дверь.
Елизавета Петровна растерянно развела руками.
— Ничего не понимаю в вашем конфликте. Может быть, вы правы, а может быть, Голощапов на самом деле сделал подарок от чистого сердца. Никто не знает, какие чувства обнажила у людей эта война. Хороший человек вдруг оказывается подлецом, а у того, кто считался плохим, неожиданно выступают прекрасные качества. Догоните Голощапова и поговорите с ним по-хорошему. Может, его и вправду надо воспитывать, но не таким вот методом.
Надя резко тряхнула косичкой и решительно заявила:
— Я тоже с ними пойду, а то они вечно дров наломают. Сами гуси хорошие, а других готовы заклевать до смерти. Эгоисты какие-то, а не ребята.
Кунюши нигде не было видно, мы удрученно поплелись к нему домой.
— Вот еще не было печали, так черти накачали,— чертыхался Генка.— И надо было Кунюше подвернуться под горячую руку.
Надя насупленно молчала.
Дома у Голощаповых нас встретила Кунюшина мать — низенькая, уставшая женщина, с синими разводами под глазами. Кунюша набычась сидел около зыбки и качал сестренку.
Ни слова не говоря, Кунюшина мать открыла сундук и стала выкидывать на пол всякое барахло: плоскогубцы, компас, пенал, самодельную кобуру.
— Выбирайте, что здесь ваше, каждый день ко мне с этим приходят. У всех дети как дети, да и у нас их кроме него семеро, ни об одном худого слова не скажут. А этот... У, ирод,— замахнулась она на Кунюшу полотенцем, — глаза бы мои на тебя не смотрели!
Кунюша еще ниже опустил голову и просительно протянул:
— Ну не надо, мам, перестань.
— Не надо, не надо,— еще пуще завелась мать, — и в кого ты только такой выродился! Вы думаете, он только у людей тащит? Из дому все волокет, никакие замки не спасают. Ложки прятать стала, так его разве это удержит. Варишь суп, а он голой рукой в кипяток шасть, картофину норовит вытащить. Ну, чего глаза лупишь, иди принеси дров!
Кунюша, не поднимая головы, вышел. Генка смущенно кашлянул, Надя поправила на голове платок.
— Нет, он у нас теперь ничего не тащит,— деревянным голосом соврал я, хотя узнал свои плоскогубцы и кобуру Вовки Рогузина. — Мы к вам насчет
— Так ее уже нет, ее Колька должен был в школу унести. Неужели на что променял ирод?
— Что вы, — пояснил Генка,— мы только хотели узнать, где он ее достал. А так шапка очень даже хорошая, новая.
— Из сундука я ее достала, откуда ж еще, — с достоинством сказала женщина. — Вот из этого, большого. Перед войной самому купила, думала, хоть одну хорошую вещь сносит. Так Колька пристал: отдай да отдай, надо ее в фонд обороны сдать...
— Да уж не подумали ли вы, что и шапка краденая? — накинулась она вдруг на нас. — Неужели бы мы стали дарить чужое бойцам Красной Армии! Как у вас только язык поворачивается! Вот и про Николая говорите «вор, вор», а я уже с осени на него жалоб не слышу, это добро с лета валяется. Говори человеку без конца, что он свинья, и он хрюкать начнет. Тоже мне, товарищи распрекрасные: нет, чтобы его в хорошую компанию взять, так вы только и знаете, шпынять его. Такого работящего, как Николай, еще поискать надо: он и за дровами, он и за водой, а вы «вор, вор»!
Колькина мать прижала полотенце к глазам, а Надя вдруг просветлела и с нескрываемым торжеством посмотрела на нас.
ВСТРЕЧА С ОТЦОМ
Выйдя от Кольки, мы, не глядя друг на друга, распрощались и разбрелись кто куда. Я отправился домой. Чтобы попасть на свою сторону, пришлось обогнуть воинский эшелон: паровоз набирал воду. Было уже темно, и в приоткрытые двери теплушек виднелись раскаленные докрасна печки. На противоположной стене вагонов тускло посвечивали фонари. На тормозных площадках стояли закутанные в тулупы часовые, на тендере матово поблескивали пулеметные стволы. Мимо меня с котелком в руках пробегал красноармеец.
— Какая станция, мальчик?— спросил он. Услышав название, громко засмеялся:
— Клюка, это еще куда ни шло, а я вот бывал на станции Костыль!
Мне тоже стало смешно. «Надо сказать Рогузину»,— подумал я про себя.
Было очень морозно, и от паровоза поднимались белые клубы пара. За дверями теплушек о чем-то негромко переговаривались бойцы.
«И отец вот так когда-то проедет,— подумал я, плотнее запахиваясь в пальто.— Вот бы увидеть!»
Перешагнув порог дома, я так и остолбенел. Около кухонного стола, распахнув полушубок, сидел на табурете отец и маленькими глотками прихлебывал чай! Около него, заглядывая в глаза, стоял Шурка и примерял шапку-ушанку с большой красной звездой. Мать, радостная, возбужденная, хлопотала около стола.
— Хорошо, сынок, что ты появился. А я уж думал, что не дождусь, — поднялся отец навстречу. Он поздоровался со мной за руку, как с большим, и пристально посмотрел в глаза.
— На фронт еду, к счастью, поезд остановился...
В это время настойчиво загудел паровоз.
Мать встрепенулась, прильнула к отцу.
— Ничего, ничего, за нас не беспокойся, у нас все хорошо. Всякие трудности бывали, и эти переживем. Воюйте, как следует, а с хозяйством мы управимся.