Полярис
Шрифт:
– Не знаю, профессор. Мне кажется, это как-то… неправильно.
– Лишь потому, что люди стареют и умирают уже несколько миллионов лет. Мы привыкли и делаем вид, будто смирились с этим, как и с любой другой естественной необходимостью. Мы считаем, что иначе и быть не может. Я сам слышал, как люди – в основном женщины – говорили, что ни в коем случае не захотели бы снова прожить свою жизнь. Но умирать нам не нравится, и поэтому у нас есть религия. Мы всегда пытались обмануть смерть, убедить себя, что мы бессмертны. Мы принимаем физическую смерть и в то же время притворяемся, будто ее не существует.
– Профессор, кто-то сказал, что
– Да, в этом рассуждении что-то есть. Проблем не избежать. Начальники никогда не уйдут в отставку и не умрут. Слишком мало свежих талантов. Похоронным бюро придется заняться чем-нибудь другим. Политики будут цепляться за свое место до бесконечности в буквальном смысле слова. Но люди как вид всегда отличались высокой приспособляемостью. Самым главным я считаю вот что: если люди перестанут стареть, они будут менее склонны всю жизнь отстаивать одно и то же мнение. Для многих людей их принципы – опора, за которую они цепляются тем отчаяннее, чем ближе конец. Но если никакого конца нет… – Даннингер развел руками: «разве это не очевидно?» – Понадобится время на адаптацию. Но думаю, конечный результат окажется более чем удовлетворительным.
– Что у вас случилось? – спросила я.
– В каком смысле, Чейз?
– Большинство считают смерть, потерю платой за нашу жизнь. Вы потеряли очень близкого человека?
– Подумайте над своими словами. Кто из нас не терял очень близких людей? Отца, сестру, дочь. Друга. Любовника. Мы сидим на поминальной службе и делаем вид, будто они отправились в солнечную страну на небесах. Мы говорим о счастливом потустороннем мире и о том, как хорошо в нем нашим родным. Мы убеждаем друг друга, что мы бессмертны и какая-то часть нас продолжает жить. Но на самом деле, Чейз, каждый в душе знает, что смерть – это смерть. Это навсегда. Как видите, я немолод. Если вы хотите знать, почему я работал над этим, скажу: я видел смерть слишком многих людей. Все просто. Я хочу это прекратить. И я нашел способ. – Он долго смотрел на единственную лампу, горевшую в комнате, а затем сказал: – Мы любим свет.
– В чем же проблема? – спросила я. – Я знаю, что клетки можно принудить к бесконечному воспроизводству. По сути, это означает бессмертие. Но бессмертие не наступает.
– Чем вы занимаетесь, Чейз?
– Торгую антиквариатом.
– В самом деле?
– Ну… еще пилотирую сверхсветовые корабли.
– Вот как? А вы были бы заинтересованы в продлении своей жизни? Допустим, я могу это предложить.
– Нет. Меня устраивает то, что есть.
– Разумная позиция, моя дорогая. Но вы сами себя обманываете. Вы нечестны перед собой.
– Я согласна с условиями, на которых я получила жизнь.
– Вы опять говорите ерунду, Чейз. Вы еще молоды. Но пройдет время, и первые признаки зимы поселятся в ваших суставах. Вы почувствуете первое трепетание сердца, ощутите, как немеют кончики пальцев, как холодеет у вас в желудке по мере приближения черного всадника. Вы поймете, что он летит к вам на всем скаку. Молодость – лишь иллюзия, Чейз. Никто из нас не молод. Мы рождаемся стариками. Если столетие кажется вам слишком долгим, то, уверяю вас, со временем праздники и времена года начнут сменять друг друга с быстротой молнии.
Конечно, он был прав. Никто не признается открыто в том, что хочет невозможного.
– Профессор, я правильно понимаю, что у вас ничего не вышло?
Глаза его вспыхнули.
– Взгляните на меня, – сказал он. – Я похож на человека, владеющего тайной бессмертия?
Я промолчала. Он широко улыбнулся:
– Проблема носит фундаментальный характер. Недостаточно просто принудить клетки к бесконечному размножению. Они должны еще взаимодействовать друг с другом.
– Синапсы.
– Очень хорошо. Да, синапсы. В этой способности – суть жизни. Мозговые клетки взаимодействуют между собой, принимая решение о необходимости спасаться от наводнения. Пищеварительные клетки совместно извлекают питательные вещества из недавно съеденного обеда. Мышечные клетки получают указания от нервных. В сто двадцать пять лет, или около того, наши клетки просто перестают общаться друг с другом. Долгое время мы не знали, почему это происходит.
– А теперь знаем?
– Иолин.
– Он обеспечивает взаимодействие?
– Взаимодействие происходит благодаря ему. Когда в теле исчерпываются запасы иолина, процессы начинают нарушаться. Мы пытались стимулировать выработку иолина, добавляя синтетические препараты, но это помогает лишь на очень короткое время. Похоже, есть какие-то часы, таймер, определяющий, когда следует выключить свет. Его назвали пределом Крэбтри.
Даннингер пустился в подробные объяснения. Я мгновенно потеряла нить рассуждений, но тем не менее внимательно слушала и время от времени понимающе кивала. Когда он закончил, я спросила, есть ли надежда на решение проблемы.
– В течение тысячелетий она была святым Граалем для ученых, – ответил Даннингер. – Двести лет назад Баркрофт из Горо да-на-Скале счел, что решил ее, но в это время город подвергся атаке «немых». Баркрофт погиб, лаборатория его была разрушена. Никто не знает, насколько близко он подошел к разгадке. – Взгляд его затуманился. – Глупость всегда дорого обходится. – Он посмотрел мимо меня и пожал плечами. – В прошлом тысячелетии Торчески, возможно, нашел способ приказать телу продолжать выработку иолина. Ходили даже слухи о нескольких бессмертных, сотворенных таким образом. Они якобы живы до сих пор и скрываются от остального человечества. Легенда, конечно. Работы велись в условиях политической нестабильности. Многих напугали слухи о том, чем занимается Торчески. Возникли беспорядки на религиозной почве. В конце концов он и плоды его трудов оказались в руках толпы фанатиков. С тех пор о разработках Торчески ничего не было слышно, как и о нем самом. Есть и другие сведения о прорывах в этом направлении – то ли правдивые, то ли нет. Но, к несчастью, нет ничего, что могло бы стать толчком.
– А вы близки к решению? – снова спросила я.
– Да, – сказал он. – Оно появится в ближайшее время.
«В ближайшее время». Все те же слова.
Пора было возвращаться домой.
Наевшись сэндвичей с кофе, мы выписались из гостиницы и поднялись на крышу. Был еще один холодный пасмурный день, солнце не выглядывало, и, кажется, ожидался снегопад. Мы залезли в скиммер. Алекс сел на место водителя.
– Луиза, – сказал он, – доставь нас домой.
С океана донесся внезапный порыв ветра. На стоянке было припарковано всего четыре машины, считая нашу: можете представить, сколько постояльцев проживало в отеле.