Полюблю до гроба

Александрова Наталья Николаевна

– Кончай ужастики рассказывать, твои гнилые почки никому, кроме тебя, не нужны!

– И свободу свою я ни за какие деньги не продам! – с пафосом проговорил бомж. – Человек рожден свободным, как птица, и должен беречь свою свободу, как эту… как ее… осознанную необходимость, вот!

– Остынь, на твою бесценную свободу тоже никто не покушается! – перебил его дядя Вася. – Все, что мне от тебя нужно, – это пять минут твоего времени.

– Мое время дорого стоит! – с достоинством произнес бомж. – Пять минут – двести рублей!

–

Сто! – ответил дядя Вася. – Возьми себя в руки, ты же не адвокат по бракоразводным делам!

– Сто пятьдесят, но это унизительно!

– Ладно, пусть будет сто пятьдесят! – согласился дядя Вася, прикинув в уме свои финансовые возможности. – Теперь внимательно слушай, что нужно сделать…

Он пригнулся к бомжу и что-то зашептал.

Бомж внимательно выслушал его, помрачнел и заявил:

– Это связано с большим риском для жизни и здоровья. Могут даже морду набить. Причем с особым цинизмом.

– Так что – отказываешься?

– Почему отказываюсь? Не отказываюсь, но применяю повышенный коэффициент. Как на вредных и опасных работах.

– Сколько?

– Четыреста!

– Нет, это слишком дорого! – замотал головой дядя Вася. – За такие деньги я бомжом переоденусь и сам все сделаю!

– Ты – бомжом? – Дяди-Васин собеседник делано рассмеялся. – Да у тебя ничего не выйдет! Для этого нужен талант, артистизм! Нужно войти в образ, проникнуться духом роли! Нужно не меньше месяца репетиций… так и быть, триста пятьдесят! Но ни рубля меньше!

– Не иначе, ты раньше в театре играл, актером был? – поинтересовался дядя Вася. – Триста пятьдесят – это дорого, у меня таких денег нет. Я же тебе не роль в телесериале предлагаю. Ладно, сойдемся на двухстах. Соглашайся, это хорошие деньги за пять минут работы.

– Не актером я был! Бери выше – режиссером! – гордо ответил бомж. – Между прочим, большие надежды подавал! Пресса меня замечала! В «Вечерке» написали: «Неожиданную, хотя и спорную трактовку образа Бабы-яги предложил в детском спектакле режиссер Выдыхаев… его Баба-яга – это сложная, неоднозначная натура, но в первую очередь – она настоящая женщина…» Так вот, режиссер Выдыхаев – это я… Ладно, триста – и бьем по рукам!

– Двести пятьдесят! – Дядя Вася вынул из кармана деньги и помахал ими перед носом бывшего режиссера.

Это решило дело. Тот схватил купюры, спрятал их куда-то внутрь своего немыслимого пальто и потянулся, чтобы рукопожатием подтвердить заключение договора.

Василий Макарович ловко избежал антисанитарного рукопожатия и вернулся в машину, чтобы оттуда вместе со мной наблюдать за развитием событий.

Все дальнейшее нам было хорошо видно, как будто мы с дядей Васей сидели в третьем ряду партера. Как известно, именно в третьем, в крайнем случае, в четвертом ряду покупают билеты настоящие театралы – в двух первых рядах обзор сцены гораздо хуже, и угол зрения неправильный, искажающий режиссерскую трактовку.

Итак, нанятый дядей Васей

бомж вышел из переулка и неторопливо двинулся в сторону черного «Лендровера». Немного не доходя до него, он незаметно вытащил из своей авоськи одну бутылку и ловко закатил ее под задние колеса джипа.

Поравнявшись с «Лендровером», бывший режиссер заглянул под него и изобразил всей фигурой радость находки, какая бывает у грибника при виде целой стайки белых грибов или аккуратных крепеньких подосиновиков.

Надо сказать, сыграл он эту радость очень выразительно и достоверно, так что сам великий Станиславский, увидев эту сцену, наверняка сказал бы: «Верю!»

Кряхтя, бомж опустился на колени и полез под джип.

При этом он как бы невзначай протер полой своего пальто задний номер подозрительной машины.

Дверца «Лендровера» распахнулась, и из него выскочил худой бледный мужчина с длинными, неестественно белыми волосами и белесыми, почти незаметными бровями, придававшими его лицу жалкое и отталкивающее выражение.

– Это он! – прошептала я, вцепившись в дяди-Васину руку. – Он, тот самый мужик, который пытался меня утопить вместе с покойным Игорем Лапиным!

– Точно? – переспросил дядя Вася и сочувственно погладил меня по руке. – Ну, ничего, тезка, мы с ним посчитаемся!

Собственно, я уже знала от Натальи, что человек в черном джипе – тот самый беловолосый злодей, но одно дело – знать это с чьих-то слов, и совсем другое – увидеть собственными глазами.

В это мгновение передо мной снова встала та страшная картина – бледное лицо с длинными бесцветными волосами, прильнувшее к заднему стеклу катящейся в воду машины…

Я отогнала от себя страшное воспоминание и сосредоточилась на том, что происходило возле «Лендровера».

Беловолосый тип подскочил к бомжу и заорал:

– Ты, рвань пьяная, что тут ошиваешься? Что ты возле моей машины делаешь?

Бомж поднял на него печальное лицо и проговорил жалостным и обиженным тоном:

– Что я тебе сделал? Никого не трогаю, гуляю себе, бутылочки собираю… бедного человека обидеть ничего не стоит!

– Около моей машины собираешь? Я ее сегодня только помыл, а после тебя опять на мойку ехать придется! Тут никаких бутылок нет!

– Почему нет? Вот как раз одна бутылочка под твою машину закатилась, я и достал… – И бывший режиссер продемонстрировал заранее заготовленную бутылку.

– Гуляешь, говоришь? Вот и гуляй мимо, если не хочешь, чтобы я тебе остатки зубов выбил! Собирай свои бутылки где-нибудь подальше!

Беловолосый замахнулся было на бомжа, но тот был такой грязный и заросший, что бандит брезгливо поморщился и отступил, добавив:

– А ну, проваливай к чертям собачьим! Руки об тебя марать неохота…

Вокруг начали скапливаться зеваки, привлеченные громкими голосами и запахом скандала. Бомж, заметив этих зрителей, решил добавить сцене выразительности.