Помнишь ли ты...
Шрифт:
За десертом, пока Митчелл хвастался, какую стратегию выбрал, чтобы добиться избрания на пост президента гольф-клуба «Ривер-Пайнс», Коул выстраивал стратегию выведения «Кушман электроникс»в лидеры среди предприятий, выпускающих компьютерные чипы.
Аукцион продолжался, а Коул тем временем разрабатывал способы альтернативного использования вновь приобретенного филиала — на случай, если новый чип не оправдает ожиданий. Лишь случайно он заметил, что Франклин Митчелл обращается к нему. Не сумев вовлечь Коула в разговор на темы, варьирующие от родословной Гаррисона до шансов «Хьюстонских
— Вы когда-нибудь выезжали пострелять, Коул?
— Да, — нехотя отозвался Коул, бросив взгляд на Диану. Почему-то сейчас она держалась напряженнее и скованнее, чем час назад.
— Я был бы не прочь пригласить вас к себе на ранчо, поохотиться на оленей. Это — прелестное местечко площадью пятьдесят тысяч акров.
Он приподнял седую бровь толщиной с большой палец Коула в ожидании ответа на приглашение, которого, в сущности, не было. С такими изощренными словесными ловушками Коул сталкивался и прежде — ими неизменно пользовались самодовольные ослы вроде Митчелла, которые постоянно доказывали свое превосходство на любом сборище, где присутствовали новички. Поскольку в действительности Митчелл вовсе не приглашал Коула посетить «прелестное» ранчо и поохотиться на оленей, любой вежливый и утвердительный ответ немедленно низвели Коула до положения жалкого просителя. По всем этим причинам Коул без колебаний решил, стоит ли выражать свое истинное мнение.
— Откровенно говоря, меня ничуть не привлекает перспектива мерзнуть в лесу на рассвете, надеясь, что мимо случайно пройдет олень.
— Нет, что , вы! Мы так не делаем! У нас по всей территории ранчо расставлены кормушки — олени приходят к ним каждый день.
— Стало быть, вы ждете у кормушек, когда олени подойдут поесть, — Коул хранил на лице невозмутимое выражение, — и когда они мирно жуют корм, вы выскакиваете, стреляете в них, дырявите им шкуры, а потом отрезаете головы и вешаете над камином?
Митчелл с трудом сдерживал гнев:
— Нет, все обстоит иначе. — Вот как? Тогда каким же образом?
— Значит, вы противник охоты? — мстительно осведомился Митчелл, разозлившись на критику своего излюбленного развлечения и бросая на Коула весьма подозрительный взгляд.
— Вовсе нет. Но я охочусь не ради развлечения. Митчелл слегка расслабился:
— Что ж, мы тоже так поступаем. Всегда. На кого же вы охотитесь?
— На москитов, — отозвался Коул и тотчас разозлился на себя за то, что выказал презрение богачу и лентяю, не стоящему таких эмоций. Жену и невестку позабавило явное замешательство Митчелла, но Делберт Кэнфилд с матерью уставились на Коула в боязливом, неловком молчании. Десмонды болтали об уроках парусного спорта и не замечали, что все за столом притихли.
Девятый лот был продан за сто девяносто тысяч долларов, и голос аукциониста вдруг возбужденно повысился, привлекая внимание сидящих за первым столом.
— Следующий лот не нуждается в комментариях, — произнес он, предвкушая интересные торги и выходя на середину помоста.
Аукционист сдернул бархатную драпировку со скульптуры Клайнмана, и по залу пронесся вздох восхищения. Беседы прерывались,
— Этой минуты многие из вас ждали с нетерпением: вероятно, единственный раз в жизни вам предоставляется возможность приобрести великолепную скульптуру мастера, уже покинувшего сей мир. Торг открывает сумма в двести тысяч долларов, поднимать цену разрешается не менее чем на пять тысяч долларов. — Брови аукциониста выгнулись, самодовольная улыбка заиграла на губах, пока он оглядывал возбужденную аудиторию, а затем отчетливо произнес:
— Кто желает открыть торг? — В зале немедленно поднялась рука, и аукционист кивнул:
— Мистер Селфер открывает торг суммой в двести тысяч долларов. Кто… да, двести пять предлагает мистер Хиггинс. Двести десять — мистер Олтур, благодарю вас…
— Двести пятьдесят! — крикнул Франклин Митчелл. Коул подавил ухмылку, услышав такое, — самому ему ни за что не пришло бы в голову выложить такую сумму за четырехфутовую груду металла, напоминавшую гибрид бронзовых бананов и частей человеческого тела.
— Двести семьдесят, — торопливо предложил еще кто-то. Аукционист буквально сиял. Он вопросительно взглянул на Митчелла.
— Триста! — выпалил Митчелл, опускаясь все ниже в глазах Коула.
— Триста тысяч долларов, и это только начало! — воскликнул аукционист, оценивая новый прилив лихорадочной активности в зале с точностью сейсмографа. — Не забывайте, мы проводим благотворительный аукцион, леди и джентльмены…
— Триста десять, — заявили из задних рядов.
— Мистер Лэси предлагает триста десять тысяч долларов, — объявил аукционист и быстро добавил:
— А мистер Селфер перехватывает инициативу, предлагая… — Он помедлил в ожидании сигнала и одобрительно кивнул:
— Четыреста тысяч долларов! Кто готов дать четыреста десять? Всего четыреста десять тысяч долларов? — Он окинул взглядом зал. — Четыреста долларов — раз… — Он тут же перебил себя самого быстрым кивком и с улыбкой воскликнул:
— Четыреста десять тысяч долларов! За этот лот предлагают четыреста десять тысяч! Кто даст четыреста двадцать?
В конце концов скульптура Клайнмана была продана за четыреста семьдесят тысяч. Пока зал ликовал, новый владелец выписал чек и вручил его одному из помощников аукциониста, а затем поднялся и направился к переднему столу, чтобы пожать руку Коулу. Это рукопожатие было не просто жестом благодарности, а одним из обычаев, сохранившихся с давно минувших балов Белой Орхидеи: оно символизировало переход собственности и ответственности за нее от бывшего владельца к новому.
Когда новоиспеченный владелец гордо удалился, прежний хозяин скульптуры взглянул на часы и попытался скрыть скуку и нетерпение, перелистывая красочный каталог выставленных на аукцион лотов. Коул сразу заметил, что осталось всего четыре наиболее значительных из них да с десяток дорогих украшений и меховых изделий, представленных в разделе «Для дам». На обороте обложки содержался двухстраничный экскурс в историю и традиции столетнего бала Белой Орхидеи, и, забавляясь, Коул прочел воодушевленное повествование.