Пониматель

Петров Владислав Валентинович

И мы засыпаем могилу.

Прощай, Толя! Я не стесняюсь слез.

Обратно возвращаемся в "рафике". Пониматель сидит впереди, рядом с шофером. Вдруг кричит:

– Стой! Стой!

Выпрыгивает наружу и бежит, скользя по обочине. Останавливается, поднимает что-то. Я догадываюсь: венок.

Шурик говорит, ни к кому не обращаясь:

– У меня деньги на книжке, от отца алименты. Мать гордая была, ни копейки не истратила. Что, если я их Гале? Будет девчонке приданое, разве плохо?

– Не возьмет, - откликается Амиран.
–

Но если завтра ты, успокоившись, не перерешишь, попробуй уговорить.

– И уговорю. А своим детям успею еще заработать.

– Ты детей заимей сначала, - говорит Валерия.

– Дурное дело - не хитрое. Ира, перестань плакать. Толя бы не одобрил. Давай поженимся и детей разведем. Жизнь-то не окончилась.

Шурику, большому ребенку разношерстной редакционной семьи, все сходит с рук. Шурик - он и есть Шурик.

А Пониматель срывает с венка ленту, аккуратно скатывает ее и кладет в карман, а венок швыряет что есть силы. И катится венок, бренча, - я не слышу, но мне так кажется; почему-то я вдруг думаю, что он жестяной, - и катится венок, бренча, по каменистому склону.

На въезде в город догоняем машину редактора. Ее тащит на тросе мусоровоз. Редактор и Сын героя о чем-то мирно беседуют.

– Странно, что шеф не пересел в головную машину. Начальство все-таки...
– комментирует Шурик.

– И такая мразь топчет землю!..
– думаю я о Сыне героя.

Пониматель поворачивается ко мне.

– Побереги эмоции, - говорит он, не раскрывая рта.
– Сына героя можно пожалеть: он умрет в колонии, забытый всеми. Статья, которую ты напишешь, сыграет в этом не последнюю роль. После нее все и закрутится. Его арестуют за хищение соцсобственности.

– И что, он много украл?

– Он - немного. Но его хозяева выкачали из своего треста столько, что каждой музе можно построить по дворцу.

– Зачем Сын героя приходил к Гале?

– Нервы не выдержали, да и напакостить очень хотелось. Живя в одной квартире с Ножкиными, он видел однажды, как Ира утром уходила от Толи. Галя ездила к матери.

– Вот как...

– Толя считал себя виноватым перед Ирой, но виноват он был только перед самим собой. Он любил Иру до последнего дня.

– А она?

– Не знаю. Она и сама не знала.

– Толя никогда бы не бросил больную жену. И дочь, не забывай про дочь! Дочь была для него главным в жизни!

– В том-то и дело! Ира вышла замуж, уехала, и Толя поверил, что, женившись, сумеет забыть ее. А вышло наоборот: Ира скоро вернулась, и он оказался в цугцванге, любой выход заканчивался для него тупиком. Он был силен честностью и оттого - беззащитен. Сын героя знал это лучше всех.

– Сын героя - мерзавец! Его конец справедлив!

– Это страшный конец. На его могиле не будет даже фамилии, только инвентарный номер. Он считал, что живет ради сына. Сын не приедет его хоронить.

– За что боролся, на то и напоролся. Яблочко от яблони...

– Ты ошибаешься. Его сын разыщет очевидцев гибели деда и напишет книгу о нем. Это будет честная

книга. Так что ты с чистой совестью можешь похерить свой очерк. Он у тебя не получился. Не беспокойся: ничто не будет забыто, всем воздастся по заслугам.

– Ладно, похерю. И от редактора отобьюсь, он давно его жаждет прочесть.

– Отбиваться не придется. После вчерашнего разговора с тобой редактор написал заявление об уходе на пенсию. Не будь к нему так суров. Он несчастный, давно потерявший себя человек. Его один раз напугали в тридцать седьмом, когда забрали отца, и ему хватило. Он прожил мучительно-бесполезную жизнь. Толя простил бы его...

– Кто-то не должен прощать, чтобы такие, как Толя, оставались жить. За все надо платить.

– И все-таки Толя простил бы...

– Вряд ли. Но, возможно, _п_о_н_я_л_ бы.

– Мне нравится, как ты думаешь, но _п_о_н_и_м_а_т_ь_ ты будешь иначе, чем я. Ты жестче.

– Нет. Но время мое - другое.

– Я могу езде как-нибудь помочь тебе?

– Я сам. Необходимо многое _п_о_н_я_т_ь_ самому.

– Тогда помоги мне ты. Побудь сегодняшний вечер со мной. Все-таки страшно...

Все едут поминать Толю, а мы прощаемся. Толя _п_о_н_я_л_ бы...

Выходим из машины возле редакции. Падает крупный снег. Темнеет.

– Уже скоро, - говорит Пониматель.
– Тебе покажется, что я умираю, но это неправда. Это все равно, что сбросить старую оболочку... У тебя есть двушка?

– Что?!

– Двушка. Двухкопеечная монета.

– Позвонить можно из редакции.

– Мне нужно отсюда. Ты иди, я поднимусь следом.

Вхожу в лифт, а он идет к телефону-автомату в вестибюле. Двери лифта закрываются. Кажется, что сейчас, когда они откроются, я проснусь.

Но нет. Редакционный коридор. Пустой и полутемный.

Жизнь начинается заново? Я - пониматель?

Захожу к себе. Включаю настольную лампу.

Жизнь начинается заново. Я еще не пониматель, но я должен им стать. Это - долг. Перед Толей, чью жизнесмерть мне предстоит продолжать. Перед Героем, поднявшимся на пулемет. Перед женой - мне еще предстоит п_о_н_я_т_ь_ свою вину перед ней. Перед Шуриком - как я хочу, чтобы он не передумал назавтра. Перед Понимателем. Перед Амираном, Ирой, Валерией, Галей, Олегом, перед Толиной дочкой, перед людьми, для которых пока еще увы!
– заяц, выбежавший на дорогу, значит больше простых человечьих слов.

Шаги в коридоре. Это Пониматель.

– Вот и все, - улыбается он.
– Ты не огорчайся, тут нет ничего печального. Прислушайся, звезды смеются. Ну же, ну!

И я слышу тихий перезвон.

– У тебя будут звезды, которые умеют смеяться. Как будто я подарил тебе целую кучу бубенцов. Прислушивайся к ним, когда будешь писать.

– Я могу не писать и писать не буду. Я пишу искренне, но пишу ложь. Я не знаю, в чем она, но она есть.

– Ты пишешь правду. Ложь была в тебе самом. Но теперь все пройдет. Почаще запрокидывай голову. Звезды не лгут. Взгляни: они смотрят на нас.