Пониматель

Петров Владислав Валентинович

Половина десятого. Пора на случку.

Пятиминутки обычно продолжаются у нас часами. Привычно изучаю трещину на потолке. Она почти незаметна, но если ежедневно смотреть в одну точку...

Наконец дело доходит до меня. Сообщаю о ситуации вокруг строительства Дворца, предлагаю готовить критический материал.

– Но мы только что выступили в совершенно ином ключе, - редактор тычет пальцем в сегодняшний номер.
– Газета не флюгер. Мы не можем постоянно менять свое мнение.

– Даже когда предыдущее мнение ошибочно?

– Предыдущее мнение - мнение Толи. Нельзя так легко

поступаться памятью умершего товарища!..

Пауза. У редактора ходят желваки на скулах; он понял, что сказал глупость, но на попятную не пойдет. Да и я не дам ему сделать это.

– А если вам позвонит Г.В. и попросит изменить свое мнение, вы тоже откажетесь?

Шеф не знает, как реагировать.

– Вы забываетесь!.. Вы... вы пьяны!..

Все прячут глаза.

– Вы убили Толю, - говорю я тихо: каждое слово - выдох.

Редактор потрясен. Он беспомощно озирается, бормочет:

– Что он говорит? Что он говорит?..

Он не может, не хочет понять, что происходит.

– Вы и такие, как вы, убили Толю, - повторяю я.

Шеф лихорадочно роется в кармана!. Достает трубочку нитроглицерина.

– Выйди, - говорит мне Олег, заместитель редактора.

Я мотаю головой.

– Я прошу тебя, выйди.

Редактор дрожащей рукой извлекает таблетку. Выхожу.

Стою в коридоре уверенный: сейчас ребята скажут ему все, что думают, и тоже окажутся здесь. Но проходит минута, пять, десять - никого. Бреду к себе. Через полчаса звонит Олег и просит зайти.

У него набито народу.

– Безумству храбрых поем мы славу, - встречает меня Олег.

– Громко вы все ее пели в редакторском кабинете...

– Ты требуешь от нас массового героизма. А это явление нечастое.

– Ага, он, как тот крысолов, - добавляет Шурик.
– Дудит в свою дуду и зовет нас топиться, а мы, помня, что редактор одной ногой на пенсии, топиться не хотим.

– Резонно. Каждый умирает в одиночку.

Я хочу уйти.

– За кого ты нас принимаешь?!
– останавливает меня Амиран.
– Если что, мы тебя в обиду не дадим. Тебе интересно, что сказал редактор, когда ты вышел?

– Что?

– Он оказал, что вы оба погорячились. Ты согласен, что ты погорячился?

– Да, я погорячился...

Шурик прыскает. И смеемся все. Цунами смеха. Обида заползает куда-то вглубь. В самом деле, чего я хотел от них? Чтобы хором объявили забастовку? Чтобы коллективную жалобу в обком накатали?

А у меня - уходя, я забыл запереть дверь - сидит Сын героя (про себя я почему-то наименовал его именно так). Сидит, закинув ногу на ногу, и читает очерк о своем отце.

– Вам никогда не говорили, что нельзя брать бумаги с чужого стола? Мне хочется обидеть его, унизить.

Но он и не думает обижаться. Такие люди, когда надо, умеют не обижаться - этакие необижающиеся ваньки-встаньки. Он подскакивает, ровняет листы в аккуратную стопочку.

– Они лежали, и я думал... Знаете, у меня сын растет, десятиклассник. Мечтает быть похожим на деда. Нельзя ли его тоже упомянуть, в смысле продолжатель традиций? Ему в будущем году в институт поступать, способный такой мальчик... Лишняя подпорка...

Раздражение как-то сразу уходит. Ощущение такое, будто

присутствуешь на вскрытии (однажды побывал, когда писал о патологоанатоме), - и муторно, и любопытно.

– И вы будете показывать газету приемной комиссии?

– Мало ли...
– он делает неопределенный жест и тут же спохватывается: - Я принес вам протокол вчерашнего собрания и выступление управляющего.

– А разве он был на собрании?

– Не был, а выступление есть.

Входит Шурик. В руках у него здоровенный кусок яблочного пирога.

– Шурик, - говорю я, - тебе не нужен чешский унитаз? Нежно-голубые тона.

Сын героя напрягся. Ни дать ни взять, спринтер перед стометровкой.

– Какой еще унитаз?
– не понимает Шурик.
– Хочешь штруделя отломлю? Хорошо звучит - штру-дель...

– Нужно про сына вот этого товарища надписать. Молодой парень, десятиклассник, общественник. Общественник?

– Общественник, общественник!
– благодарно глядя на меня, кивает Сын героя.

– Участник?
– спрашивает Шурик.

– Что? Чего участник?

– Чего-нибудь.

– Он очень хороший мальчик, комсомолец, марки собирает.

Шурик подозрительно изучает меня.

– Я сейчас, - говорю я, - мне нужно по делу.

– У меня тоже есть дело, - наконец просекает ситуацию Шурик.

Но я уже успеваю вскочить в коридор.

Шурик встречает меня недобрым ворчанием. Оказывается, Сын героя подверг его жуткому прессингу, даже в туалет сопроводил. Сулил подарить английский смеситель.

Я виновато молчу. Шурик распаляется: "Что за идиота ты на меня навесил!"

Нет, Сын героя - не идиот, не примитив, убежденный, что за смеситель можно купить все и вся. Он отлично знает, что кое-где и не обломится. Но у него нет комплексов. Если бы он имел герб, на нем был бы начертан гордый девиз: "Добиваться своего!" В конце концов победитель не тот, кто получил меньше щелчков, а тот, кто добился желаемого. Самолюбие, чувство собственного достоинства - понятия неконкретные, а то, что не имеет четко обозначенной цены, для него и вовсе цены не имеет. Он не хочет быть лидером, это всегда риск. Его устраивает роль шестерки. Он не трус, но на пулемет не пойдет - ни ради других, на даже ради исключительно собственной выгоды. Добьется своего тихой сапой, не высовываясь. Ну а не добьется подождет и, если очень надо, повторит попытку. И в концлагере он выживет, не став предателем. А если уж и донесет на соседа по нарам, то разве что в самом крайнем случае, когда деваться будет некуда...

Сын героя мне ясен. И потому его родство с Героем кажется противоестественным. Я не знаю, каким он был, человек, поднявшийся на пулемет, но верю: шкурничать в нашей обыденной сложно-простой жизни он не стал бы.

Я должен верить в это. И гоню прочь все сомнения. Не верить в это нельзя.

После работы едем к Толе. В семь вечера панихида. Шурик берет с собой пачку газет с некрологом - для родственников и соседей.

Нас много - редакция в полном составе.

Лестничная площадка у Толиной квартиры ярко освещена. У открытой двери стоит подполковник. По очереди пожимаем ему руку, говорим слова соболезнования.