Пониматель

Петров Владислав Валентинович

– И много вас... понимателей?
– спрашиваю я скорее по инерции и как-то разом чувствую усталость.

– Не знаю, - говорит Пониматель.
– Тех понимателей, чья звездочка еще не взошла, знать не дано никому. Но многих из ушедших могу назвать: Рублев, Моцарт, Экзюпери... Есть и другие, незнаменитые. Мать Шурика, например.

– И к каждому из них приходили зеленые человечки?

Надо бы замолчать, перевести разговор на другое, но я... Прости меня, Толя!

– Все проще. Помнишь, мать Шурика исчезла

перед самым концом? Когда пониматель _п_о_н_и_м_а_е_т_, что его звездочка скоро взойдет, он ищет себе преемника. Зеленые человечки лишь запустили машину, а дальше уже крутят люди.

– И тебя в пониматели тоже завербовал человек?

– Да, это случилось в сорок шестом. Мне было пятнадцать, и я только что потерял родителей. Оуновцы загнали их в дом и подожгли, а меня отшвырнули к плетню: "Смотри и запоминай!" Жить не хотелось. И тут пришел он и сказал, что его звездочка взойдет, когда наступят сумерки, а сумерки уже были близки. Просил, умолял меня - я был единственным, так сказал он, кто годился в преемники. Он был пасечник. И сделал меня понимателем и спас меня...

Он продолжает говорить - страстно, убежденно. А я понимаю (_п_о_н_и_м_а_ю_?), что так же, как он меня сейчас, сорок лет назад убеждал его пасечник. И вдруг я понимаю, что Пониматель не только назначает преемника, но, может быть, сам того не сознавая, отдает долг человеку, выдумавшему для потрясенного горем мальчишки красивую сказку.

– Я согласен, - говорю я.

А рядом лежит в деревянном ящике Толя. Прости меня, Толя! Я оказался плохим товарищем в твоей последней дороге.

– Ты не веришь мне, - огорченно мотает головой Пониматель.
– Что ж, я могу тебе доказать. В свой последний день пониматель способен на все. Тебе, чтобы поверить, нужен аттракцион. Ты получишь его. Хотя я пасечнику поверил на слово...

– Я верю...

– Молчи! Видишь, впереди поворот? Сразу за ним на дорогу выбежит заяц. Смотри внимательно!

Но я - не знаю почему - оборачиваюсь. За нами кавалькада машин: "Жигули" - в них родители Толи, брат и жена с дочкой; "газик" с военным номером; неказистый, покрытый пятнами шпаклевки "Москвич" с мужичком-распорядителем за рулем; машина редактора и "рафик", в котором едут ребята. Лучше бы мне быть там, с ребятами.

– Смотри сюда!
– резко разворачивает меня Пониматель.

Из лесу прямо под колеса автобуса вылетает заяц, чудом выворачивается и несется, счастливый, что остался цел, по бело-коричневой земле к кустарнику на пригорке.

Я, езде не до конца осознав происшедшее, смотрю на Понимателя.

– А теперь спрашивай, спрашивай!
– говорит он.

И я, запинаясь, задаю дурацкий вопрос:

– Зайца ты... заставил?

– Нет. Я просто _п_о_н_я_л_, что он выскочит.

– Почему ты выбрал меня?

– Потому что

это необходимо тебе.

– Я не сгожусь...

– Сгодишься.

– Ты забыл, как сказал мне об этом впервые? Ты сам сомневался...

– Я не сомневался. Но понимателем должен был стать Толя.
– Пониматель улыбается...
– Сказать, о чем ты сейчас подумал?

– О чем?

– Тебе сделалось неприятно, что я держал тебя в дублерах.

– Ну почему же...

Пониматель улыбается.

Жутко, когда в тебе чувствуют то, в чем ты даже себе не хочешь признаться.

– Ты читаешь мои мысли?

– Да.

– Так было всегда?

– Нет, только сегодня. Время мое истекло, и я _п_о_н_я_л_ суть вещей.

– Тогда - ты бог.

– Я не бог и даже не ясновидящий. Я всего лишь _п_о_н_и_м_а_ю вероятность событий, и чем ближе подхожу к концу, тем лучше это делаю.

– Я буду тебе неравноценной заменой. У меня не хватит терпения. Позади едет Сын героя. Ты сможешь смотреть спокойно, как он станет юродствовать на могиле?

– Этого не будет.

– Все равно. Знать его подноготную и терпеть? И таких, как он... Зло непобедимо? Ответь!

– Непобедимо добро.

– А зло?

– Все зависит от тебя.

– От меня?

– Именно от тебя. Ты выбрал себе нелегкую судьбу.

– За меня выбрал ты.

– Не будем спорить. Все _п_о_й_м_е_ш_ь_ после.

Дорога запетляла вверх. Темные пятна исчезли - всюду снег.

Белый снег. Голубое небо. Бело-голубой мир. Жить да жить...

А рядом в деревянном ящике лежит Толя - совесть редакции.

– Скажи, Пониматель, ты веришь, что это исходит от... нелюдей? Ты же все _п_о_н_я_л_, ты же не можешь не знать...

– Я верю, что это нужно людям, - отвечает он.
– До тех пор по крайней мере, пока выбежавший на дорогу заяц будет значить для них больше простых человечьих слов.

Мы смотрим в глаза друг другу.

Машина редактора съезжает на обочину, из нее выскакивает, размахивая венком, Сын героя. Сделав виток по серпантину дороги, мы видим сверху, как он безуспешно пытается остановить попутку. Редактор из машины не вылез.

Попутки здесь а такую погоду редки. Гололед.

– Как жить мне дальше, Пониматель?

Он улыбается и молчит. Улыбается и молчит.

Въезжаем в М. Едем мимо стелы, на которой увековечены четверо Ножкиных. У ее подножия шелестит Вечный огонь.

Мы с Понимателем смотрим в глаза друг другу.

Просторное сельское кладбище, где у каждой фамилии свой ряд.

Снег. Только к разверстой могиле протоптана дорожка.

В голубое - ни облачка - небо упираются корабельные сосны.

– Папочка, не умирай! Не умирай, папочка, я буду хорошо вести себя! Папочка!..

– Уведите ребенка!
– надрывно кричит кто-то.