Поп
Шрифт:
— И поделом! — вырвалось у отца Александра. Полковник с хохотом вскочил на ноги, поднял и надел фуражку:
— Силён, силён князь Невский!
Вдруг вдалеке зазвучали выстрелы, пули пролетели со свистом, будто железные кольца по стальным натянутым проводам, нанизывающим на себя всю округу. Шофёр Фрайгаузена рванул машину, быстро подъехал.
— Скорее! — крикнул полковник, распахивая дверцы и прыгая на переднее сиденье.
Батюшка и Торопцев тоже запрыгнули на свои места.
Автомобиль помчался прочь. Фрайгаузен изготовил пистолет и лихорадочно оглядывался по сторонам. Выстрелы били, пули свистели рядом с автомобилем. Одна из них даже ударила в задний
— Не хватало в такой день погибнуть от наших, — засмеялся отец Александр.
— Партизаны — не наши! — возразил Фрайгаузен. — Это бандиты, выродки! Убивают православных.
Стрельба ещё слышалась, но уже где-то вдалеке. Солнце скрылось, поднялся сильный ветер, качавший голые деревья. Обратно в Закаты ехали молча.
51.
Вмиг унеслась прочь зима!
Весна пришла дружная, и в начале мая трудно было себе представить, что всего две недели назад лежали снега, озера и реки еще не сняли с себя лёд!
Всё преобразилось, окрасилось в нежно-зелёные тона. В воздухе с утра колыхалось томное марево весны, заставлявшее стариков вспоминать молодость, а молодых напрочь забывать, что где-то есть какая-то война.
Но тяжело приходилось тем, кто недавно потерял любимого или любимую. Тем, кто не мог предать память о самом дорогом для себя человеке, полюбить другого...
52.
Полуостров, отделяющий Псковское озеро от Чудского, реденько покрыт лесами. Между двумя большими озёрами здесь лежит ещё маленькое, в старину его называли Узмень, сейчас — Тёплое озеро. Здесь и впрямь вода теплее, чем к северу и югу. Этой особенностью здешней природы некогда и воспользовался князь победоносец, сумев оттеснить тевтонских рыцарей с ещё крепкого льда Чудского озера на уже хрупкий лёд Узмени.
Всего в семи километрах от того места, в небольшом лесу, окружённом селами и деревнями Самолва, Замошье, Чудская Рудница, Чудские Заходы, Луг, Казаковец и Таборы, прятался небольшой, под стать лесу, партизанский отряд.
Уже с середины апреля стали стекаться люди. Вместе с командиром, товарищем Климовым, пришёл из Закатов и Алексей Луготинцев. Явился Клещёв — один из тех, кто первым начинал в здешних местах партизанить, маленький и злобный.
Явилось и крепкое пополнение — двое бравых бойцов, Табак и Муркин. Это не прозвища у них были такие, а настоящие фамилии. Игорь Муркин был из местных, из Чудских Заходов, а Сашка Табак из большого села Серёдки, что километрах в сорока отсюда. Там-то леса были погуще и пообширней, и тоже имелся партизанский отряд, но Табак испытывал сильную любовь к краеведению, чтил память Ледового побоища и оттого перекочевал к Климову, можно сказать, по идейным соображениям — хотел громить немцев и эстонцев там, где это делал семь столетий назад Александр Невский. Он высчитал, что восемнадцатого апреля исполнится ровно семьсот лет, и сильно захотел побывать в этот день на том самом месте. Втроём — Луготинцев, Табак и Муркин — они и отправились на озеро. Какова же была их радость, когда вдалеке, на берегу озера, они увидели немецкую машину, прогуливающегося фашистского офицера, а рядом с ним двоих русских — один из них поп, а про второго Табак сказал:
— А это просто из бобиков.
— Не говори так, — возразил Луготинцев. — Это хороший человек. Торопцев. Его убивать не будем. Возьмём с собой в отряд. Он с нами вместе воевать станет.
Машина была одна, дурак — немец не позаботился о хорошей охране, как видно, предполагая, что пока держатся морозы,
— Ничего, я этого попа ещё достану, — весело пообещал Лёшка. — Он у нас в Закатах мракобесие своё разводит, немцам сапоги лижет...
53.
Но прошёл месяц, прежде чем он вознамерился исполнить зарок.
Вокруг пела весна, пела о любви, но для партизана Луготинцева та песня была скорбная, потому что не мог он предать Машу, свою любовь к ней!
Песни весны лишь сердили его, раздражали и злили.
— Как хорошо, — бормотал отец Александр, едучи на велосипеде по дороге через лес. — Как упоительно хорошо, Господи! Когда же наступит «на земле мир, в человецех благоволение»?
Природа дышала теплом, шелестела листва. Священник отец Александр Ионин ехал к своему войску. До сих пор ему так и не дали окрестить тех двенадцать, и он колесил туда снова просить об этом. От села Закаты до лагеря в Сырой низине было часа полтора пешего ходу. Батюшка на велосипеде проделывал это расстояние и за полчаса, и за сорок минут. Пересекать лесные дебри, конечно, страшновато. С начала мая проснулись партизаны, нападали не только на немцев, но и на мирных граждан, которых они подозревали в сотрудничестве с немцами, хотя чаще всего никакого сотрудничества не было и в помине. Недавно батюшку возили в Гологляг отпевать там одного старичка, зверски исколотого в лесу штыками.
Правда, Николай Николаевич однажды высказал такое предположение, что это чинят сами же немцы, дабы разжечь ненависть к партизанам. Кто их разберёт теперь? Война — она заставляет и так подличать.
— Стой, поп! — вдруг прервал раздумья отца Александра чей-то весьма недружественный голос. Батюшка остановился.
Из леса на дорогу вышел закатовский парень Лёша Луготинцев, оглянулся по сторонам и добавил:
— Стой. Ты уже приехал куда надо.
— Здравствуй, Алексей Божий человек, — приветливо откликнулся отец Александр, слезая с велосипеда. Он обомлел, поняв всё, и старался как можно скорее вернуть самообладание, стряхнуть с ног проклятую трусость. А она именно в ногах у него находилась — они стали ватными и тяжёлыми...
— Это ты у нас Божий, — сказал Луготинцев мрачно. — А я — советский человек, понятно?
— Понятно.
— Это хорошо, что понятно. Давно я мечтал так повстречаться. И вот, наконец...
Он ещё раз оглянулся по сторонам и сунул руку в карман за пистолетом.
— Так ты исповедоваться хочешь? — спросил отец Александр.
— Это с какого рожна? — усмехнулся советский человек.
— Я так понимаю, ты собираешься убить меня.
— Молодец. Тепло. Я б даже сказал, горячо. — Пистолет покинул карман и сверкнул на солнце потусторонней воронёностью.
— Ну а коли так, то перед тем, как казнить меня, ты мне расскажешь, что, да как, да почему. Верно?
— Можно и рассказать.
— Вот и будем считать, что это твоя исповедь. Сядем вон там, на сухом пригорке.
— Ну-ну. Давай, пока никого нет.
И они сели друг с другом рядом. Луготинцев держал пистолет, целясь батюшке в ногу.
— Ну и чем я тебе так не угодил? — спросил батюшка простодушно.
— Ты мне? А всем, — ответил убийца. — Ты напакостил в самую серёдку моей жизни! Туда, где если кто напакостит, то я того на куски рвать буду.