Поправки

Франзен Джонатан

Остальные студенты жадно прислушивались. Роман Мелиссы с Чадом скорее понизил акции Чада, нежели повысил Мелиссины, но сейчас девушка нападала на Чипа как равная, как рассерженный взрослый человек, а не как студентка, и аудитория навострила уши.

– Да, я ненавижу рекламу, – признал Чип, – но не в этом…

– В этом! – отрезала Мелисса.

– Почему вы ее ненавидите? – подхватил Чад.

– Да, скажите, почему вы ее ненавидите! – тявкнула малютка Хилтон.

Чип покосился на стенные часы. Еще шесть минут до конца семинара и семестра. Он провел рукой по волосам, обвел взглядом аудиторию, словно надеясь найти союзника, но студенты уже учуяли запах

крови.

– Против «У. Корпорейшн» в настоящее время ведутся три процесса о нарушении антимонопольного законодательства, – начал он. – Прибыли корпорации за прошлый год превысили валовой национальный доход такого, например, государства, как Италия. А теперь, чтобы выжать денежки из единственной демографической группы, еще не охваченной их продукцией, они развернули рекламную кампанию, эксплуатирующую страх женщин перед раком груди и их сочувствие к жертвам болезни. Да, Мелисса?

– Это вовсе не цинично.

– А как еще, если не цинично?

– Этот ролик превозносит работающую женщину, – заявила Мелисса. – Помогает собрать деньги на поиски лекарства от рака. Учит нас регулярно обследовать грудь и обращаться за помощью, если понадобится. Дает нам возможность почувствовать, что мы тоже можем овладеть компьютерной технологией, что это не сугубо «мужское дело».

– Хорошо, – отозвался Чип, – но ведь проблема не в том, будем ли мы бороться с раком груди, а в том, какое отношение рак груди имеет к продаже офисного оборудования.

Чад отважно выступил на защиту Мелиссы:

– В этом вся суть рекламной кампании: доступ к информации может спасти вам жизнь.

– Значит, если «Пицца-хат» рядом с ломтиками острого перчика поместит небольшой слоган, призывающий мужчин проверять, нет ли уплотнения в яичках, то она может объявить себя участником отважной и славной борьбы против рака?

– Почему бы и нет? – сказал Чад.

– Неужели никто ничего не имеет против?

Никто ничего не имел. Мелисса ссутулилась, скрестив руки на груди, на лице у нее читалась мрачная ирония. Чипу казалось – быть может, несправедливо, – что за пять минут она уничтожила плоды целого семестра педагогической работы.

– Ладно, подумайте о том, что «Давай, девчонка!» и снимать бы не стали, если б корпорация «У.» не имела товара на продажу. Учтите, что у менеджеров «У.» одна задача: взвинтить до небес курс своих акций и в тридцать два года выйти на пенсию, а цель тех, кто владеет акциями (его брат Гари и невестка Кэролайн держали большой пакет акций корпорации «У.»), построить себе дом больше прежнего, и купить джип побольше, и заграбастать еще большую долю ограниченных мировых ресурсов.

– Что плохого в том, что люди зарабатывают? – возмутилась Мелисса. – Почему делать деньги – по определению плохо?

– Бодрийяр возразил бы, что рекламная кампания вроде «Давай, девчонка!» преступна уже потому, что отделяет означающее от означаемого, – сказал Чип. – Образ плачущей женщины уже означает не только скорбь, он еще означает: «Покупайте офисное оборудование». Он означает: «Наши боссы заботятся о нас».

На часах половина третьего. Чип умолк, ожидая звонка, знаменующего конец семестра.

– Прошу прощения, – сказала Мелисса, – но все это – полная чушь!

– Что – чушь? – переспросил Чип.

– Весь этот курс, – сказала она. – Каждую неделю – полная чушь! Критики один за другим заламывают руки: ах-ах, упадок критического сознания! Никто из них не в состоянии толком объяснить, в чем дело, но они точно знают: все ужас как плохо! «Корпоративный» – бранное слово для любого из них, а уж если кто получает от жизни

удовольствие, богатеет – вовсе кошмар! Только и твердят: конец того и смерть сего. Мол, люди, считающие себя свободными, «на самом деле» не свободны. А те, кто считали себя счастливыми, «на самом деле» вовсе не счастливы. Вдобавок, ах-ах, нет никакой возможности для радикальной критики общества, хотя что именно в обществе так уж фундаментально плохо и почему нам требуется такая радикальная критика, никто из них сказать не может. До чего типично, до чего характерно, что вы ненавидите рекламу! – заявила она Чипу в ту самую минуту, когда в корпусе имени Рота наконец-то зазвенел звонок. – У нас в стране постоянно улучшается ситуация для всех, для женщин, для цветных, для геев и лесбиянок, люди становятся все более открытыми и интегрируются в общество, а вас волнует только дурацкая, надуманная проблема соотношения означаемого и означающего! Единственное, в чем вы можете упрекнуть этот ролик, который приносит женщинам столько пользы, – а вам непременно надо в чем-то его упрекнуть, потому что все на свете обязательно должно быть плохо, – так только в том, что люди работают на корпорацию и богатеют, а это почему-то дурно. Да, черт побери, я знаю, что уже был звонок! – И она захлопнула свою тетрадь.

– Ладно, – вздохнул Чип. – Что ж, на этой ноте… Вы прошли обязательный курс по гуманитарным предметам. Желаю хорошо провести лето.

Он не сумел подавить нотку горечи в голосе и, склонившись над видеоплеером, принялся перематывать «Давай, девчонка!», якобы что-то налаживая и бесцельно щелкая кнопками. Затылком он чувствовал, как несколько студентов потоптались у него за спиной, может, хотели поблагодарить за усердие, с которым он их учил, сказать, что курс им понравился, но Чип не поднимал головы, пока аудитория не опустела. Тогда он пошел к себе на Тилтон-Ледж и напился.

Упреки Мелиссы задели его за живое. Раньше Чип не отдавал себе отчета в том, насколько всерьез он воспринял отцовский наказ делать «полезную для общества работу». Критика больной культуры, пусть даже критика ничего не могла изменить, всегда казалась ему достойным занятием. Но что, если болезнь вовсе не была болезнью, что, если великий материалистический уклад, то бишь техника, ненасытное потребление, прогресс медицины, в самом деле повышали качество жизни ранее угнетенных слоев, что, если только белых мужчин-гетеросексуалов вроде Чипа тошнило от этого уклада? В таком случае его критика лишалась даже теоретической ценности. Полная чушь, как выразилась Мелисса.

Упав духом, не имея сил сесть за новую книгу, которой он собирался посвятить лето, Чип купил дорогущий билет до Лондона, оттуда автостопом добрался до Эдинбурга и загостился у шотландской специалистки по перформансу, которая прошлой зимой читала в Д. лекции и иллюстрировала их своими выступлениями. В конце концов приятель специалистки по перформансу заявил ему: «Пора в путь, парень». И Чип пустился в путь с рюкзаком, набитым томами Хайдеггера и Витгенштейна, которых не мог читать от одиночества и тоски. Ему претила мысль, что он не способен обходиться без женщины, однако после того, как Руфи его бросила, он ни с кем не спал. Чип был единственным за всю историю преподавателем-мужчиной, читавшим теорию феминизма, и хорошо понимал, насколько важно для женщин не отождествлять «успех» с «наличием мужчины», а «поражение» с «отсутствием мужчины», однако он был одиноким нормальным мужчиной, а одинокий нормальный мужчина не располагает утешительной теорией маскулинизма, чтобы выпутаться из этого противоречия, источника женоненавистничества: