Попс
Шрифт:
— Пойдем, — говорю я. — А то сейчас пойдет дождь. Намокнем.
— Давай постоим еще немного. Мне здесь нравится. Такая панорама…
— Я здесь в детстве постоянно тусовался. И по трубам теплотрассы лазил. Да, вон по этим, которые на опорах. Потом, позже, гонял на велике по лесу.
— И я тоже жила на окраине. Только пейзаж был немного другой… Капля! Дождь начинается…
— Побежали домой!
— Хорошо, побежали.
Льет дождь. За домами гремит гром. Мы бежим прямо по лужам — все равно, ноги уже намокли.
— Побежали ко мне! — говорю я.
— Хорошо.
Мы
Мы целуемся, стоя посреди комнаты, одновременно стаскиваем мокрую одежду. Из-за дождя шум машин на Каширке громче, чем всегда.
Дождь продолжается. В комнате сумрачно. Мы лежим на диване.
— Так странно, — говорит Маша. — Живут себе два человека: один в одном городе, а другой — в другом. И у каждого — своя жизнь. Ты жил вот в этом доме, а я в почти таком же, с почти такими же подъездами. И квартира, в которой я жила, чем-то похожа на эту… И по телевизору мы смотрели, наверно, одни и те же передачи, когда были маленькими. И так мы жили и ничего не знали друг о друге и никогда бы не узнали, если б не встретились…
— А раз мы все-таки встретились, начинается наша совместная биография…
— Биография — слишком громкое слово. На самом деле, у меня в жизни не было ничего интересного. Чего-то такого, о чем я могла бы рассказать. Ну, очень мало. У меня была обычная, благополучная жизнь. Я не резала вены из-за несчастной любви, не сидела на героине, не делала абортов… Да, у меня были парни, я пробовала курить траву, пила пиво, иногда — водку. Но практически все сейчас так живут, разве нет?
— Да, практически все. Но это ведь классно, что у тебя все нормально, что не было какого-то говна, которое тебя мучило бы или ломало. Это же классно…
— Да, классно.
Я встаю, подхожу к окну. Дождь все еще идет. Шумят машины. Шелестят свежие листья деревьев. Маша тоже встает с дивана, подходит, встает рядом со мной. Мы смотрим на дождь. Нас ничего не волнует — ни политика, ни деньги, ни президенты, ни менты, ни даже собственные родители. Сейчас нам не нужен никто.
Половина десятого. Маша ушла домой. Мамы нет — она в командировке на Кипре: организует поездку российских делегаций на какую-то выставку. Я беру телефон, набираю номер Анта.
Трубку снимает мать.
— Здравствуйте. Это — Саша Маркин. Я хотел спросить, как у Антона дела. Есть какие-нибудь новости?
— Здравствуй, Саша. Какие могут быть новости? Пока никаких. Следствие идет, он все еще в КПЗ, в Бутырке. Три человека в камере. Говорит — нормальные люди. А может, и нет. Может, он просто так говорит, чтобы меня не расстраивать. Он не любит меня расстраивать. Он всегда старался чего-то такого не делать, чтобы меня не расстраивать… Во всем виновата я. Может, это он из-за меня… Из-за того, что я его ругала, требовала, чтобы пошел работать или учиться… А он, может быть, для этого и не годится. Может, это его задача такая — писать свои песни. Если бы его оставили в покое, писал себе спокойно, может, и наркотики не были бы нужны. Или музыка без наркотиков не бывает?
— Бывает. По-всякому бывает. Я могу вам чем-нибудь помочь?
— Спасибо, Сашуля. Но чем ты мне поможешь?
— Давайте надеяться, что все будет нормально.
— Да, давай надеяться. Надежда умирает последней… Пока, Саша.
— До свидания.
Она кладет трубку. Начинаются противные гудки.
Года четыре назад Ант затащил меня с собой в «Свалку» на концерт-трибьют «Нирване». Это было в день рождения Кобейна, в конце февраля. Тогда мне «Нирвана» не нравилась вообще, и я пошел просто так, за компанию. Группы, про которые я никогда не слышал, играли песни «Нирваны» и свои. Меня удивило, что большинство людей на концерте — чуваки и девчонки от четырнадцати до восемнадцати, в кофтах и майках с портретом Кобейна — знали наизусть на английском все тексты «Нирваны» и подпевали.
Мы вышли их клуба чуть раньше основной толпы — мне на следующий день надо было рано вставать. По улице Профсоюзной катились машины, а тротуар был совершенно пустой. Мы были почти что трезвые — все бабки ушли на входные билеты, хватило только на два пива.
Почти у самого метро к нам подошли два парня рабоче-крестьянского вида. Один сказал Анту:
— Слушай, извини, а можно тебя на минутку?
Мы остановились.
— А это что, сейчас модно так, да? — спросил парень.
У Анта в обоих ушах были серьги, и вообще весь прикид соответствовал концерту — рваные во многих местах джинсы, надетые на трико, длинноватые волосы, крашенные временной краской в сиреневый цвет, расстегнутая поношенная косуха, под ней — кофта «Нирвана». На кофте было написано — «I Hate Myself and Want to Die»: «Я ненавижу себя и хочу умереть».
Парни, судя по одежде, были не москвичи. Да и москвичи не доколупались бы до внешнего вида, сказали бы открытым текстом: давайте бабки. Наверно, ребята из области, а то и вообще гастарбайтеры.
— Тебя это не ебет, — сказал Ант. — Пошел на хуй, урод.
Тут же кулак полетел ему в нос, и он не успел увернуться. Второй парень ударил меня ногой, но я успел отскочить. Вышло несильно.
Ант упал, и тут же получил ногой в живот, но успел схватить урода за ногу, и тот тоже упал. Второй наступал на меня, махая кулаками. Ант поднялся и побежал, парень поспешил за ним, зацепился за что-то, упал. Я получил в нос и побежал за Антом, на ходу вытирая кровь рукавом. Уроды не погнались за нами. Отбежав метров на тридцать, Ант показал им «фак». Мы захохотали, глядя друг на друга, и начали спускаться в метро.
Кузьмицкий, руководитель моей курсовой, достает пачку «Marlboro», щелкает зажигалкой. Он выпускает дым, смотрит в окно на зелень деревьев, на машины на шоссе и коробки «хрущевок» на другой стороне Каширки.
Мы с ним вдвоем в аудитории. В солнечных лучах крутятся пылинки. На доске — полустертые формулы.
— Все неплохо у вас, Саша, все неплохо, — говорит Кузьмицкий. — Я имею в виду работу. То есть «отлично» я вам не поставлю, но «хорошо» вы вполне заслужили… Да, «хорошо». Правда, у меня такое впечатление, что вам это не слишком интересно…