Попс
Шрифт:
Я пожимаю плечами, не хочу ничего объяснять.
— Ну, это, конечно, ваше дело, но просто советую подумать о будущем. То есть времени у вас еще много — это с одной стороны. Да, целый курс еще впереди, но, с другой стороны, время летит очень быстро. То есть, я как старший товарищ советую вам подумать о том, чем хотелось бы заниматься, и начать готовиться к этому… ну, не сейчас, но, допустим, с первого сентября. Вы — студент перспективный, и если бы работали посерьезнее, то могли бы рассчитывать… — Кузьмицкий выпускает дым. — Вариантов сейчас много. Один из них — научная карьера. Не у нас, естественно, а за границей. По понятным и мне, и вам причинам. Вы —
Я киваю головой. Но я не буду думать над его словами. Мне сейчас это не интересно. Потому что весна, май, зелень, потому что сегодня вечером мы увидимся с Машей. Зачем мне думать над его словами?
Мама распаковывает сумки. Она только что вернулась с Кипрской выставки.
Я спрашиваю:
— Позагорать возможность была?
— Практически нет. Один только раз. «Випы» знаешь, как достали? И то им не так, и это не так. Один — министр в правительстве Челябинской области — уперся: я не сяду в такси, ищите любую другую машину. Ну, не любую, конечно — в микроавтобус он тем более бы не сел. А еще один, представляешь, что выкинул? Менеджер по маркетингу из Новосибирска. Выезжаем из гостиницы, а у него — телефонный счет. Не очень большой — долларов, может, на двадцать. Но он уперся: не буду платить — и все. Говорит: я никому не звонил. Оказалось, звонил по карточке, и с него за каждое соединение сняли деньги. Первый раз за границей он, что ли? Если нет денег звонить из гостиницы или с мобильного, звонил бы из автомата. А так пришлось заплатить мне самой — он сказал, денег нет.
— Ты из своих денег заплатила за этого идиота?
— А что мне было делать? Опоздали бы в аэропорт.
Мама достает из пакета и разворачивает черную майку с портретом Элвиса Пресли.
— Это тебе. Я знаю, что ты его не любишь. Я, в общем, тоже, но ничего интересного не нашла…
— А знаешь, мне нравится. В этом есть свой прикол. Спасибо.
Редактор сидит в своем кабинете, листает газету «Время новостей».
Я говорю:
— Здравствуйте.
Он поднимает глаза, улыбается.
— Привет. Почитал я твою статью. Могу откровенно сказать: было интересно. Узнал много нового. Но для журнала ее надо слегка доработать, подогнать под читателя, так сказать. Все-таки делаем мы продукт, и должны думать про потребителя. — Он делает вдох и с шумом выпускает воздух. — Жара… Еще только май, а уже жара. Хорошо, что кабинет с кондиционером… Значит, ты пишешь про всяких «шарпов» или как их там? Все это интересно, но только узкому кругу. Среднему читателю это не нужно, он про таких ни разу не слышал и никогда не услышит. Но он слышал про тех, кто устраивал погромы на рынках, нападал на студентов из Африки. Про них он и хочет читать. Потому что боится. Все СМИ — ты уж меня прости за такой вот ликбез — пугают обывателя. Если он чего-то боится, значит, будет про это читать — про болезни, про катастрофы, про скинхедов-расистов…
— То есть вы предлагаете так переделать статью, как будто все скинхеды — фашисты?
Редактор улыбается.
— Прости меня, Сашенька, за цинизм, но это и
Маша ждет меня в сквере, сидит на скамейке, листает конспект.
— Ну как? — спрашивает она.
— Не понравилось ему.
— Почему?
— Потому что я написал все, как есть. А ему нужна спекуляция: что все скины — расисты и уроды.
— И что ты теперь будешь делать?
— Напишу только про расистов и уродов, но постараюсь подчеркнуть, что не все такие.
— Правильно, молодец. Хорошо придумал. — Маша целует меня в щеку. Я беру ее за руку.
На крайней лавке сидит компания алкашей. Они глядят друг на друга мутными глазами. Один говорит:
— Не, так нельзя. Нельзя, я тебе говорю.
Маша спрашивает:
— Когда, ты говорил, у вас концерт в Подмосковье?
— Во вторник. Ты сможешь поехать?
— Наверно. Хотя у меня в среду зачет…
— Ничего. Возьмешь конспект, в электричке поучишь.
До концерта — час с небольшим. Мы стоим на ступеньках дома культуры: я, Курт, Леха, Маша и приятель Курта — Колян. Дом культуры — массивное старое здание с колоннами. Штукатурка с колонн кое-где отвалилась. Справа и слева от входа — реклама кружков и курсов: «курсы кройки и шитья», «английский язык», «бальные танцы», «изостудия», «развивающий кружок для детей от пяти лет», «шейпинг».
— Как ты думаешь, много народу придет? — спрашиваю я у Курта.
— Человек пятьдесят должно быть как минимум — Сява сказал. — Сначала ведь местные группы будут лабать… Да и вообще, здесь концертов немного — не то, что в Москве. Народ не такой зажравшийся.
Первые ряды сидений убраны, там — «танцевальный партер». В нем прыгают под наши песни человек тридцать местных ребят и девчонок — потных, со слипшимися волосами, упившихся пивом. Еще столько же сидят в зале. Мы никогда не играли в подобном месте: зал на тысячу человек или больше, балконы по бокам и сзади, массивная люстра с пыльными стеклянными плафонами.
Леха бьет в последний раз по тарелке — песня закончилась. Я улыбаюсь Курту, он улыбается в ответ. Зрители хлопают, что-то орут. Им все равно, что мы играем. Главное, чтобы было громко и под это можно было плясать. Им больше ничего не нужно.
Идем к станции. Два местных чувака — Джонни и Пиля — тащат Лехины тарелки. Мы только что раздавили бутылку водки, закусывали черным хлебом. Все — слегка пьяные и довольные. Где-то далеко гавкает собака, кричат петухи.
— У вас, пиплы, почти, как в деревне, — говорит Леха. — Настоящая пастораль.
— А у нас и есть деревня, — говорит один Джонни. — С Москвой не сравнить.
Подъезжает электричка. Мы заходим в почти пустой, тускло освещенный вагон. Многие окна открыты.
— Приезжайте к нам еще! — кричат чуваки.
— Обязательно! — отвечает Курт. — Сяве — привет и респект за организацию всего действа.
За окнами тянутся серые заборы. Фонари на столбах освещают заводские корпуса. Кроме нас, в вагоне человек пять, пожилые незаметные дядьки и тетки. Наверное, дачники.