Посейдон

Бэнкс Анна

— Так прошлая ночь на самом деле была, — раздается голос Эммы, пугая его. Единственным движением с ее стороны становится слабая улыбка.

— Доброе утро — шепчет он, кивая головой в сторону спящих Рейны и Торафа.

Эмма широко раскрывает глаза и кивает. Она сбрасывает одеяло на пол. Гален вчера порылся в шкафу Рейчел, и нашел там пижаму, чтобы Эмма спала в ней, пока ее одежда высохнет. Сейчас, когда она потягивается, Гален замечает, что она намного выше Рейчел и майка едва касается пояса ее штанов, облегая ее точеную фигурку. Одежда ей не по размеру,

и из-за этого ее живот слегка приоткрывается, заставляя Галена задуматься над вопросом, как он сегодня собирается сохранить самоконтроль. Обычно женщины-Сирены имеют сильное, мускулистое тело, но время, которое Эмма провела в человеческой форме, сделало ее нежной и мягкой, и он удивлен от того, что это ему очень нравится.

Желудок Эммы урчит, и она тут же краснеет. Он отмечает про себя, как сильно ему нравится и это тоже. Улыбаясь, он указывает ей рукой на лестницу, ведущую в холл. Так как они остались прошлой ночью на последнем этаже, это единственный выход из этой комнаты. Она кивает и молча спускается. Гален заставляет себя отвернуться от дразнящего вида, пока она не делает последнего шага с лестницы. Он следует за ней, стиснув зубы. Уже в холле, они обмениваются понимающей улыбкой — Тораф практически подписал себе смертный приговор.

По запаху еды, доносящийся по лестнице вверх, Гален понимает, что Рейчел уже вернулась. Он слышит цокание ее высоких каблуков на кухне, открывающуюся и закрывающуюся дверь микроволновки, ее громкие ругательства, наверное, из-за того, что она обожглась о сковородку.

Утренний ветерок забирается в гостиную, которая сейчас больше напоминает открытое патио. Эмма вздрагивает, когда видит весь масштаб разрушений по ее вине в дневном свете.

— Мне жутко жаль, Гален. Я за все это заплачу. Скажи Рейчел, чтобы она отправила мне счет.

Он смеется.

— Как ты думаешь, стоимость этого превысит твои медицинские счета, когда ты вырубила себя, попытавшись сбежать от меня, или нет?

Она вздыхает.

— Ну если ты так ставишь вопрос...

Рейчел уже накрывает на стол, когда они входят на кухню.

— Доброе утро, голубки! Я приготовила рыбу на пару и креветки, для тебя, мой хороший, а для Эммы — самый потрясающий омлет, который я когда-либо делала. Будешь сок, милая? Есть апельсиновый и ананасовый.

— Апельсиновый, пожалуйста,— говорит Эмма, усаживаясь за стол. — Кстати, вам больше не нужно звать нас голубками. Прошлой ночью Гален все мне рассказал. Вы же знаете, что мы не встречаемся на самом деле.

— Хм... Эмма, думаю, нам следует притворяться и дальше. Так будет лучше для твоей мамы, — говорит Гален, протягивая ей стакан с соком. — Она ни за что не поверит, что мы не встречаемся, проводя столько времени вместе.

Эмма замирает, когда Рейчел кидает огромной лопаткой омлет на тарелку. Она цепляет вилкой большой кусок омлета с мясом и сыром и приступает к еде.

— Да, я как-то об этом не подумала, — говорит она, откусив кусок. — Я вообще собиралась сказать ей, что мы разошлись.

— Он прав, Эмма, — говорит Рейчел из-за стойки. — Если

ты собираешься все время торчать здесь, то вы не можете разойтись. Она должна думать, что вы вместе. Кроме того, это должно выглядеть убедительно. Множество поцелуев, нежностей и прочих мелочей, на случай, если твоя мама захочет проследить за вами.

Эмма перестает жевать. Гален роняет вилку.

— Э-э, я не думаю, что мы должны заходить так далеко, — начинает Эмма.

— Да ну? А что, влюбленные подростки больше не целуются? — Рейчел скрещивает руки, размахивая лопаткой, да еще и ногой пристукивает в такт.

— Целуются, но...

— Никаких но. Подумай сама, детка. Твоя мама поверит, что вы встречаетесь и не целуетесь?

— Наверное, нет, но...

— Я же сказала: никаких но. Посмотрите на себя. Вы даже вместе не сидите. Немного практики вам не помешает. Гален, сядь рядом с Эммой и возьми ее за руку.

— Рейчел,— возражает Гален, — это может и подождать...

— Ладно, — огрызается Эмма и они оба поворачиваются к ней. Все еще ошарашенная, она кивает. — Мы поняли, целоваться и держаться за руки, когда она рядом.

Гален чуть не роняет вилку снова. Ни за что. Целовать Эмму — последнее, что мне стоить делать. Особенно, когда ее губы приобретают тот алый оттенок.

— Эмма, нам не обязательно целоваться. Она и так знает, что я хочу переспать с тобой, — он кривится, как только произносит это. Не нужно быть экстрасенсом, чтобы понять, что хрипящий звук, раздавшийся в кухне, исходит от Рейчел — она чуть не подавилась ананасовым соком.

— Ну, я сказал ей, что хочу переспать с тобой. То есть, я сказал ей, что хочу переспать с тобой потому, что она думает, что я хочу. Хочу, ну то есть... — если бы Сирена могла утонуть, то чувствовалось бы это именно так.

Эмма поднимает руку.

— Я поняла, Гален, Все нормально. Я сказала ей тоже самое.

Рейчел плюхается рядом с ней, вытирая сок с лица салфеткой.

— Так ты говоришь, твоя мама думает, что вы хотите переспать, но не думаешь, что она рассчитывает увидеть вас целующимися.

Эмма качает головой и запихивает большой кусок омлета в рот, затем запивает его соком и говорит:

— Вы правы, Рейчел. Мы дадим ей застать нас в порыве страсти.

Рейчел кивает.

— Это должно сработать.

— Что это значит? В порыве страсти? — спрашивает Гален, отрываясь от еды.

Эмма кладет вилку.

— Это значит, что тебе придется поцеловать меня. Именно так, как будто ты и впрямь этого хочешь. Довольно долго. Как думаешь, сможешь? Сирены же вообще целуются?

Он пытается проглотить кусок, забывая прожевать. Заставить себя? Да я буду счастливчиком, если смогу остановиться. Ему и в голову никогда не приходила мысль о поцелуе, ну, пока он не встретил Эмму. С недавних пор все, о чем он может думать — как ее губы и его сплетаются в поцелуе. Пожалуй, для они обоих было бы лучше, если бы Эмма продолжала ему отказывать. Сейчас же она практически приказывает ему поцеловать ее, да еще и долгим поцелуем. Прекрасно.