Последний клиент
Шрифт:
Он стремится разобрать скороговоркой звучащие слова — их произносят все медленней, почти по слогам, и он начинает понимать заключенный в них смысл…
— Почему ты ничего не сделал, Ян? Ты вновь повинен в смерти, которую мог предвидеть и которую мог не допустить!
«Предвидеть?» — пытается он спросить у приобретающего очертания звука. Но язык не слушается его — как будто там, в гортани, совершенно пусто. Нет там ни воздуха, ни связок, и язык беспомощно бьется во рту, будто рыба, умирающая на белом пляжном песке. И пронзенное ужасом сознание пробует найти, определить, узнать: кто или что пытается говорить с ним? Быть может, это смерть? Лишь она может знать его имя. Он хочет приподняться на локте, стремясь разглядеть форму, рождающую звук, но попытка тщетна — нет воздуха в горле, нет силы в мышцах. Руки — они здесь, рядом — лежат
— Не только я. Ян, посмотри, сколько еще ожидает за моей спиной! — И внезапно он видит, узнает, начинает понимать! Это ювелир, в культе правой руки он держит носок с фалангами пальцев — из носка все еще сочится кровь. «Я не хочу тебя пугать, Ян, — произносит он с усмешкой, — видишь, я даже укрыл свое лицо…»
Ян поднимает взгляд — голова ювелира покрыта куском черной ткани, она пристала к лицу, впитав кажущуюся черной в свете ночи кровь. Звуки речи доносятся из невидимого рта как-то неестественно, нисколько не колебля дыханием прикрывающие голову складки темного платка. А сзади, за фигурой ювелира, — едва различимый силуэт пожилой женщины. Ее поддерживает коротко стриженный парень, и рядом с ним, у его коленей, какое-то существо… Ну, конечно, это Крокин, замерший в позе эмбриона, с подтянутыми к груди коленями — таким его оставили в занесенной снегом канаве. В груди еще так неприятно хрустнуло, когда Ян затаскивал тело в свой автомобиль. Не сухо, как ломается ветвь дерева, а словно там, внутри, что-то порвалось… А за ними? За ювелиром, Крокиным, кто там еще? Какая-то совсем молоденькая девушка с пожилым мужчиной! Они придвигаются ближе, от них тянет и смрадом, и холодом, и жаром одновременно — такое странное ощущение, как узнавание звука, как расшифровка языка мертвых… Сон? Но Яну никогда не снились сны. Не снились давно, так точнее. Лет тридцать…
«Тогда что это?!» — силится вскрикнуть он, но в коридоре неожиданно громко хлопает дверь и пропадают звуки, за ними их очертания, ощущение ужаса, смрада, и раскачивающиеся, словно два тряпичных маятника, обрывки тряпицы с мелко нарубленными фалангами пальцев — они пропадают тоже… Из коридора доносится привычный, чуть шелестящий звук поскрипывающих под подметками ковровых покрытий, он затихает, удаляясь куда-то, ночная тьма густеет, поглощая звуки, цвет и запах, и наступает сон. Без сновидений…
Сквозь шторы на окнах сочился свет. Значит, наступил день. Под спиной пружинил матрац гостиничной койки, на стене, словно щель, горел отраженный от снега луч солнца. Тихо. Стараясь не нарушить эту хрупкую тишину, мсье Франс поднялся с постели, словно тень, осторожно прокрался в ванную комнату, немного задержался там — бывший легионер соблюдал правила гигиены. Вещи уложил в дорожный чемодан, затем — короткий марш на первый этаж. За стойкой скучал безразличный ко всему портье. Служебная улыбка, расчет. Мсье Франс повернулся к портье спиной. Впереди стеклянная дверь, за которой — погожий день, его маленький «Рено», чуть припорошенный снегом, заботливо очищенный асфальт и свежо поблескивающие на солнце стекла кафе. Мсье Франс забросил чемодан в автомобиль, легко пересек улицу и звякнул колокольчиком у входа. Его встретила чуть полноватая невозмутимая хозяйка с заинтересованным взглядом, протянула вчерашнее меню, сохраненное без изменений. Быть может, в этом городке не любят ничего менять? Мсье Франс приподнял над головой шляпу:
— Доброе утром, мадам… Вчера, к сожалению, не сложилось… у вас отужинать. Но надеюсь наверстать.
Губы хозяйки шевельнулись, словно в раздумье, и сложились в приятную улыбку.
— Салат?
— С удовольствием. И, знаете, очень хотелось бы тушеной капусты с жареными сосисками…
— Вот как? И чтобы сосиски подрумянились, с чуть треснувшей кожицей?
— Да, именно! — Мсье Франс сам не отдавал себе отчета, отчего вдруг он решил изменить избранной, как ему самому казалось, раз и навсегда растительной диете. Может быть, во всем виновата ночь? — И, если можно, того самого вина…
Мсье Франс ел, наслаждаясь незатейливым вкусом поданного блюда. Он едал его не раз и не два — тогда, в давно прошедшем, он не находил в нем ничего особенного: вкусно, сытно, с мелкими темными зернышками тмина и ярко-оранжевой морковкой среди мелко нарубленных зеленых капустных листьев. И легкий аромат лаврового листа. Он ел, вспоминая
Так как быть? Мысли слегка путались — следовало бы рассчитаться, завести свой «Рено» и отправиться в Люцерн. По пути можно было бы продумать несколько рабочих схем, касающихся и предполагаемой сделки, и дальнейшей судьбы Галлахера, но взгляд женщины, настойчивый и мягкий, заставлял возвращаться к мыслям о цветах, ужине для двоих в совершенно пустом, уютном зале, о том, как приятно наблюдать за опускающимся на городок сумраком. Вдвоем…
— Але, папаша! — Мсье Франса так и передернуло — перед его столиком, фамильярно прихлопнув старика по спине, стоял один из вчерашних его знакомцев, мужчина в длинном плаще и шляпе с широкими полями. Стоял, нагло улыбаясь, но достаточно свободно обращаясь к нему по-французски: — Ну что, старина? Как капуста? Или на дамочку виды имеешь?
— Я бы попросил вас, молодой человек, держать себя в рамках! Вы что-то намерены мне сообщить?
— Что? — переспросил Жуков. — Ты, старый, чего-то не просекаешь, как я погляжу! Пойдем-ка со мной — наш командир желает перед отъездом перекинуться с тобой парой слов… — Андрей нахлобучил на мсье Франса шляпу и, подхватив его под руку, сдернул со стула. — Мадам? Пятидесяти франков будет достаточно за этот тараканий завтрак? — Походя бросив несколько купюр на стойку, Жуков без труда преодолел некоторое сопротивление мсье Франса и выволок его на улицу — к кафе мигом подкатил знакомый «Мерседес», и отставной легионер оказался в нем на заднем сиденье.
— Вы что себе позволяете, наглец! Уберите от моего лица руки!
— Спусти пар, урод! А то сейчас притормозим где-нибудь за сосенками и побеседуем с тобой так, как давно уже следовало, с первой же встречи. Или ты никакой вины за собой не чувствуешь? А, Коля? — обратился Андрей к сидевшему за рулем Николаю. — Он за собой никакой вины не ощущает, слышишь? Может, придавим его тихонько, гаденыша?
— Давай после, а то Кирилл ругаться станет — он и так со вчерашнего злой, как змей… Чуть нашего Галкина не зашиб… А вот будет команда, мы этого стручка и усовестим… И за японцев с кайлами, и за ковер с крокинскими мозгами… Все вспомним… — Этот короткий диалог не был доступен пониманию мсье Франса — перевести его ни на один из известных отставному легионеру языков никто из присутствующих так и не расстарался.
Они добрались до места встречи достаточно скоро — оказалось, что это не вилла, как рассчитывал мсье Франс, где он мог бы без помех и с комфортом перекинуться парой слов с русским, а какая-то гадкая обочина шоссе. Тем более что на свидании мсье Франс особенно и не настаивал, а Кирилл уже и не рассчитывал застать его в гостинице. Так что встретились они, можно сказать, совершенно случайно.
— Что-то с вами случилось, уважаемый? — спросил Кирилл, увидев недовольного, порывисто двигающегося господина, — «Мерседес» остановился неподалеку от той заправки. Где в достопамятный вечер отчаянный отставной сержант арендовал снегокат. Впрочем, никому и в голову не пришло приглядываться к стоящему под навесом средству передвижения, а тем более к работнику заправочной станции. Тот, мальчишка, давно уж сменился, а работавший ныне, какой-то подозрительной расцветки араб, до сих пор пытался осмыслить совершенно фантастическую историю, рассказанную его сменщиком, о каком-то обожженном рыжеволосом господине, прибывшем среди ночи за своим автомобилем босиком.