Последний поход
Шрифт:
– Биляд!
– только и смог сказать похолодевший лейтенант, представив, как рванула бы граната в комнатушке и во что бы они превратились.
А Файзи заводился все больше:
– Это как, биляд, они нашу комнату убирают? Я сейчас дежурному по роте всю морду лица изобью, биляд. Солдат совсем ленивый стал: под кровать уже и не лезет. Дембел, да? Биляды душарские!
– Да успокойся ты, - останавливал соседа Виктор, - если бы любой тупорылый боец под кровать залез - обязательно его соскребали бы со стен.
Теперь, вспоминая, как их долго трясло и как он то
И еще вспоминал Виктор, как старший лейтенант с каким-то звериным визгом в голосе кричал:
– Духи, биляд, шакалы! Резать буду, биляд, стрелять, биляд, буду! Мало я этого духа стрелял! Еще буду, биляд!
Буквально за пару часов до этого в небольшой комнатушке контрольно-пропускного пункта полка Файзи вместе с Эдиком и начальником разведки полка допрашивал духа, которого им привезли афганские офицеры госбезопасности из городской тюрьмы.
Избитый Эдиком до такой степени, что едва удерживался на ногах, дух молчал и ничего Файзи не рассказывал. В ход пошла раскаленная электроплитка, в багровую пружину которой майор с силой впечатал худую кисть афганца. Мясо шипело, поджариваясь, но дух, сцепив зубы, молчал.
Тогда в дело вступил Файзи. Он выгнал всех из комнаты и, приблизившись к афганцу, быстрым полушепотом сказал:
– Ты мусульман, и я мусульман. Разве мы не поймем друг друга? Ты мне покажи, где склады с оружием находятся. А этих русских свиней я смогу обмануть. Покажи, а то они убьют тебя!
Дух доверчиво ткнул пальцем в карту. Сразу после этого он получил увесистую затрещину и свалился на пол.
Файзи окликнул Эдика, и вдвоем они вытащили афганца на улицу. Таджик попросил у своего приятеля, афганского кагэбэшника, пистолет и всю обойму разрядил в извивающееся, вздрагивающее тело духа.
– Всех буду стрелять, биляд!
– кричал в комнате Файзи.
– Всех не перестреляешь!
– усмехался Егоров.
– Перестреляю! Перестреляю!
Потом они, полулежа на койках, тянули "косяк", поставив кондиционер на вытяжку. Офицеры передавали папиросу друг другу, и таджик медленно успокаивался, слабея и вытягиваясь на той самой кровати, которая едва не стала, хоть и косвенно, причиной его гибели.
"Находясь на войне, ты постепенно лишаешься своих добрых качеств да и вообще самой человечности, - думал Виктор, глядя на заходящее солнце.
– Там нет места по-настоящему хорошим и светлым чувствам. Они уходят куда-то глубоко, глубоко, как солнце, которое тонет сейчас в глубинах моря.
Но если ты все-таки оказываешься на войне, то с этим поневоле приходится смиряться, и при любом отношении к ней: ненависти, презрению или азарту охотника - ты вынужден инстинктивно следовать ее правилам, чтобы выжить и не выломаться из коллектива.
А есть ли они вообще, эти правила, когда люди уничтожают друг друга, когда они - охотники, выслеживающие цель, чтобы побыстрее убить ее? И пусть у них в руках будут не автоматы Калашникова, а обыкновенные грубые дубины.
Наверное, во все времена правил никаких не существовало.
– Какие здесь, к черту, правила? Их определенно придумывают те, кто даже в глаза не видел оружия.
А на войне свои законы: первым умирает тот, кто стреляет вторым; никогда не щади врага, потому что он тебе обязательно отомстит; не верь штабному начальству; иди на боевые только с теми, кому доверяешь; возвращаясь с них - молчи".
На привале они совсем недолго решали, что делать с этим душарой. В том, что он воевал против них, не было никаких сомнений: на правом плече угрюмого, пышноволосого афганца, после того как ему рванули, разорвав, рубаху от ворота вниз, все увидели неширокую темно-фиолетовую полосу - след от ремня автомата.
– Что ж, - сказал командир роты, - с ним одна только морока. С собой тащить не будем, если ты уже поговорил, - и Виталик посмотрел на Файзи.
– Поговорил.
– Эдик!
– окликнул прапорщика ротный.
– Подготовь клиента к водным процедурам.
Ударом ноги худой и жилистый прапорщик подбросил афганца с камней и привычно примотал к его поясу шашку.
Смуглое, горбоносое лицо перекосилось от ужаса, а руки, стянутые за спиной, затряслись.
Виктор устроился удобнее, укладывая рюкзак под голову. Подобные развлечения у них на выходах случались частенько.
– Успокойся, - подбадривал душка Файзи, добродушно улыбаясь, - у тебя есть возможность. Сейчас подожгут шнур. Река рядом. Если успеешь потушить, то перебирайся на другой берег и уходи. Стрелять не будем. Слово советского офицера! Согласен?
Дух облизал толстые, растрескавшиеся от постоянного курения анаши губы, посмотрел на короткий шнур, затем на воду, которая билась о камни с белыми, сухими лысинами шагах в десяти от него, и затряс головой. В его глазах вспыхнула надежда.
– Готово, командир!
– сказал Файзи.
Виталик ухмыльнулся, достал спичку с толстенной серной головкой и чиркнул ею о магазин автомата.
Едва куцый шнурочек зашипел, как афганец, всхрапнув, бросился к реке. С разбега он кинулся в воду и принялся елозить животом по дну. Душара извивался словно червяк, разорванный надвое.
А пехотинцы смотрели на него и хохотали как сумасшедшие. И если дух иногда взбрыкивал ногами, разбрасывая в стороны мириады брызг, переливающиеся всеми цветами радуги, от нестерпимого желания уйти, ускользнуть, увернуться от смерти, то советские с силой колотили по земле кроссовками от хохота.
Ребята захлебывались в смехе, и слезы застилали их покрасневшие от бессонницы глаза. Они гоготали как одержимые. Они задыхались от хохота, потому что выход начался абсолютно не так, как предполагали в штабе: почти сразу у них сожгли один бронетранспортер, а из него им не удалось вытащить Жлобенко - "Жлоба", где он и сгорел в отчаянных, сводящих с ума криках. И сладковатый запах горелого человеческого мяса еще долго забивал им ноздри. Потому что они уходили в горы все дальше, и неизвестно было, кто из них вернется, а кого привезут на броне уже холодным.