Последний поход
Шрифт:
Виктору казалось, что все это он уже где-то читал или слышал. Мальчишка скучал. И если бы не ордена да медали на груди пожилых людей, то ветераны окончательно превратились для него в тех, кто вечно пытается прорваться к прилавку магазина без очереди, отчаянно ругаясь по дороге.
Потом орденоносцы, словно повинуясь невидимому дирижеру, перескакивали на врагов нынешних. В дребезжащих или сиплых голосах звучала прежняя ненависть, но теперь она была направлена против американцев, китайцев, западных немцев, апартеида в ЮАР и многого другого.
Ненавидеть
Помимо подобных "уроков" проводились политинформации, пионерские линейки, общие собрания, где вместе со всеми несмышленый Егоров возмущался, негодовал, осуждал. И всегда в такие моменты приходила восторженная мысли: "Какое счастье, что я живу здесь, на этой земле! Какое счастье, что я советский человек!" Трепет и восторг охватывали мальчика. Он преображался в те моменты, когда по-телевизору показывали военный парад на Красной площади, который Виктор смотрел не отрываясь.
Но иногда, внезапно, он вдруг представлял, что родился в какой-то другой стране. Поляком, чехом, болгаром и даже кубинцем ему становиться не хотелось - слишком маленькие территории, а других достойных государств, по его мнению, просто-напросто не было. Мысль, что он мог бы оказаться каким-нибудь китайцем, индусом или же америкашкой, в голову мальчика даже не приходила.
По вечерам, когда маленький Егоров, исполняя ежедневную трудовую повинность в семье, выносил мусор к специальному месту у сараев, он останавливался, запрокидывал голову и долго смотрел на звезды, представляя, что где-то на другом краю земли какой-нибудь зарубежный мальчик, которому очень не повезло с Родиной, тоже рассматривает эти переливающиеся точечки и думает про него, советского мальчика.
Иностранец представлялся Виктору итальянцем. Может оттого, что недавно по телевизору показывали мультик про мальчика в Неаполе. Город маленькому Егорову очень понравился, тем более что располагался на берегу моря. Но он сожалел, что никогда не попадет в Неаполь, потому что там американцы.
Это мальчик знал точно: стену в его комнате укрывала большая политическая карта мира, которую принес со службы папа. Черные хищные силуэты военных кораблей и самолетов прочно сидели на полуострове, похожем на ботфорт Кота в сапогах.
"Жаль, что наших частей нет в Италии, обидно, что до нее наши не дошли во время войны, - с грустью думал Виктор, - я бы тогда обязательно подружился с итальянским мальчиком. Мы бы непременно приняли его в пионеры, и я, взяв шефство, научил его говорить по-русски".
Потом пришли комсомольские собрания. Все там было, как и прежде, только речи подкованных вожаков становились длиннее и аргументированнее.
Оглядываясь, Егоров с ужасом понимал, что с самого детства ходил строем: будь то октябрятская звездочка, пионерский отряд или комсомольская ячейка. Только в старших классах им, ребятам, во время равнения в строю приходилось скашивать глаза на упругие груди одноклассниц, щеки которых после подобной команды враз, словно по сигналу, краснели.
Виктор сейчас прямо-таки холодел, видя
Сравнивая детство с армейской юностью, он находил между ними полнейшее сходство: такие же казармы, те же армейские койки и военный распорядок. Только в училище все это было четче и дисциплинированней.
И всегда, везде - одно и то же: ненавидь врага, убей его. Но кто он этот враг, о чем думает и чем живет, им никто не рассказывал и не объяснял. Да и к чему - НАШЕ ДЕЛО ПРАВОЕ.
Его постоянно натаскивали на войну, но жить просто, ради жизни - не учили.
3.
Белые, мягкие тучи, идущие сплошной стеной с суши в сторону воды, закрыли солнце. Тень набежала на землю, набережную, море.
Пляж почти полностью опустел. На взрыхленном сотнями ног песке оставались только покосившиеся, облупленные деревянные топчаны, сдвинутые кое-где в кружок, а в иных местах составленные голова к голове.
Серо-белые чайки, крутя массивными, тяжелыми клювами, дрались у темно-синих баков для мусора.
Толпа окончательно сбивалась в плотный комок, над которым клубился сигаретный дым. Люди постоянно мешали друг другу, но, тем не менее, никто не спешил покинуть куцую коротенькую набережную, словно была она заколдована.
Надо выпить, решил Виктор, втайне надеясь, что девушка уже в кафе и с нетерпением ожидает его.
Миновав небольшую площадь, похожую на старую чугунную сковороду, где на поверхности крохотными точечками теста застыли раздавленные пластмассовые тарелочки, Егоров начал подниматься по извивающейся узкой дороге.
Слева все расширялось и расширялось море. Справа на Виктора наползали склоны, поросшие жухлым кустарником и тоненькими деревцами.
Затем пошел резкий спуск. Шаги становились размашистее, и, не выдержав, он побежал.
Практически сразу Виктор оказался у кафе. Строение казалось невесомым над бьющимися о берег волнами. Собственно говоря, это была открытая площадка на втором этаже, защищенная навесом от непогоды и солнца. С нее хорошо было видно, как мерно накатывают волны на склизкие темно-зеленые камни.
Парившее на стыке суши и воды кафе очень нравилось Виктору. Каждый вечер он приходил сюда с девушкой. Отсюда хорошо было видно все окрест: зеленые склоны гор, часть приземистого города, змейками ползущие пляжи, необъятная морская поверхность.
По широким ступенькам Егоров взлетел наверх и разом охватил взглядом все столики, которые к этому времени, как обычно, были заняты праздными курортниками. Губы его сжались, а сердце вновь застучало быстро, толчками: ее не было.
Виктор растерянно закурил и еще раз окинул взглядом белые круглые столики. Безрезультатно. Лишь Светка, стоящая поодаль возле одного из них.