Последний поход
Шрифт:
Переполненные соседние лавки вновь вызвали в Егорове ярость: все сторонятся его, все. Но за что? Кому он сделал плохо? Почему рядом никого нет? Он же не прокаженный!
Однако, разумом Виктор понимал всю глупость подобных вопросов. Прошедший год в Союзе многому его научил.
Вернувшись из Афгана, он очень скоро почувствовал, что и в самом деле отличается от окружающих. Чем - объяснить не мог. Но было, видимо, нечто особенное в нем самом или его поведении, что заставляло незнакомых людей, выпивающих рядом, постоянно держаться настороже, то и дело скашивая
Соседи или же подчеркнуто не замечали его, стараясь, тем не менее, ничем не задеть, или же начинали подхалимски улыбаться и заискивать. И те и другие вызывали в Викторе ненависть и отвращение.
Впрочем, все они при первой возможности торопились избежать подобного неудобства. Едва освобождались места - они быстренько хватали стаканы, бутылку, закуски и исчезали. Вокруг парня вновь образовывалось мертвое пространство. С одной стороны, Егорову так было спокойнее. Но обида на всех вокруг, тем не менее, вновь начинала терзать его.
Чем более отдалялся Афган, тем лучше чувствовал себя Виктор только со своими, за которых он сразу и безоговорочно принимал именно тех, кто был ТАМ.
Людей оттуда Егоров распознавал сразу. Тогда он призывно поднимал руку. Вошедший тут же замечал жест, так же безошибочно определяя в хмуром парне своего, и прямиком устремлялся к столику, где офицер уже наполнял водкой стакан.
Подобные случайные встречи всегда заканчивались отчаянными пьянками. Иногда они прерывались драками с теми, кто косо взглянул в их сторону. Но это случалось не часто, потому что немногие решались снисходительно посмотреть на напряженных, сумрачных ребят, тянущих водку почти в полном молчании.
А если и завязывался время от времени разговор, то был он настолько тих и неразборчив, что окружающие, даже при самом большом старании, не смогли бы уловить ни слова.
От этого собутыльники выглядели еще более жутко и казались окружающим носителями какой-то страшной тайны, представителями другого, непонятного, а потому загадочного и закрытого мира.
Такие случайные встречи Виктор не продолжал. К чему? За один вечер он выплескивал все:
– Хреново, брат?
– Хреново!
– И мне хреново.
– Хочешь туда?
– Хочу.
– Вот и я хочу. Наверное, рапорт напишу, чтобы обратно.
– Ты офицер. Тебе можно. А я, вот, работаю да и женился. Ребенок скоро будет. Куда тут? Давай за нашу роту связи 66-й отдельной Джелалабадской мотострелковой бригады.
– Давай.
Расставаясь, он брал адрес, обещая при случае прийти в гости, зная, что никогда не зайдет и не позвонит. Ведь главное уже было сказано.
Потом он шагал по ночному городу на вокзал, откуда на любом из проходящих поездов за пару часов добирался из этого областного центра до станции, рядом с которой находилась его часть.
Он ехал и думал, что службы по большому счету - никакой, что все эти планы по боевой подготовке - бред и солдата для войны ничему научить не удается.
Он представлял понедельник, утренний развод и комбата, который
После чего подполковник пойдет в кабинет пить пиво, а багровый от несправедливости Виктор отправится в роту. Офицер будет курить в тамбуре и думать, что с каждой неделей ему все больше не хочется возвращаться в часть, что он желает только одного: быть со своими, на передовой.
Как-то Егоров встретил даже женщину оттуда. Сначала он не понял, почему она так бесстрашно потянула спутника именно в его сторону. Потом, когда крашеная блондинка якобы невзначай завязала разговор, догадался: она безошибочно распознала в нем своего.
В Афганистане лейтенант чурался женщин - вольнонаемных. Они вызывали в нем или презрение, или жалость.
Женщины там, по мнению офицера и многих его товарищей, делились на три категории: жен, чекисток, и интернационалисток.
Первые всеми силами стремились выскочить замуж.
Вторые беззастенчиво торговали телами. В очередь к ним выстраивались целыми подразделениями.
Интернационалистки - это минимальное количество молоденьких дур, которые рванули в Афган почти так, как раньше добровольцы отправлялись в Испанию. Егорову хотелось просто-напросто отхлестать их ремнем и побыстрее отправить к маме с папой.
Единственная женщина, с которой Виктор поддерживал хоть какие-то отношения там, была Вера. Медсестра жила с заместителем командира роты Ромкой Храмцовым.
Лейтенант часто бывал вместе с замкомроты у Веры. Даже тогда, когда Ромка уходил на операции, офицера непреодолимо тянуло в эту небольшую комнатку с рукодельными занавесочками на окнах, где он хоть на время мог вырваться из беспробудно-холостяцкого существования.
Жилище медсестры представлялось Егорову крохотным островком мира, спокойствия и уюта посреди безграничного океана жестокости, злобы, ненависти, отчаяния и безысходности.
Вера постоянно была занята: шила, вязала, штопала, гладила, готовила. Глядя на нее, лейтенант думал о маме, которая дома тоже не могла усидеть без дела и минуты. Подобное сходство наполняло душу Егорова не просто спокойствием, но даже каким-то умиротворением, если возможно оно на войне без принятия определенной дозы алкоголя или наркотиков.
Их отношения были очень добрыми: Вера рассказывала Виктору о своей жизни: четыре года назад муж погиб в автомобильной катастрофе; девятилетний сын остался с родителями, потому что она уехала сюда, как только представилась такая возможность.
Потом, вроде незаметно, переходила медсестра на Храмцова: "Как ты думаешь, Витя, любит он меня? Ведь у него семья, ребенок. Я знаю - плохая я. Плохая! Но ведь я так люблю его! Как ты думаешь? А, Витя?" И Вера начинала плакать.
Лейтенант растерянно курил, сжимаясь, и не знал, что делать. Он всегда терялся при виде женских слез.