Последний самурай
Шрифт:
— Позвоночник сломаешь, медведь, — сказал Забродов, откашлявшись.
— Как же, тебе сломаешь, — возразил майор. — Так когда свадьба?
Этот вопрос был встречен новой волной хохота. Кто-то поинтересовался, в чем Иларион отправится под венец — в камуфляже или в смокинге? «В камуфляжном смокинге!» — закричал остряк Шмаков, тот самый Шмаков, у которого не хватало трех пальцев на левой руке. Пальцы ему один за другим отстрелил чеченский полевой командир, к которому Шмакова угораздило попасть в плен. Позже Шмаков сбежал, выследил этого «хирурга» и тоже произвел небольшую операцию — короткую, но весьма результативную.
— Она действительно
— Представилась поэтессой, — пожал плечами Иларион, — а трудовую книжку я у нее не спрашивал. В поэзии она разбирается так себе — кроме своей собственной, разумеется.
— Анастасия Самоцветова, — задумчиво проговорил генерал. — Не слыхал о такой.
— Ничего удивительного, — сказал Забродов. — Много вы знаете современных поэтов? Я тоже их почти не знаю. Время нынче не то. Поэзия штука некоммерческая. Все пишут песни для популярных исполнителей. В смысле, все, кто хочет зарабатывать деньги на своем умении подбирать рифмы.
— Все-таки хоть какое-то применение, — желая поддразнить Забродова, с серьезным видом сказал генерал. — По мне, что поэзия, что беллетристика просто засорение мозгов. Много тебе толку от твоих пыльных талмудов? Ведь ты возле этой парикмахерской как очутился? Правильно, книжку ехал покупать. И вот результат — машина вдребезги, а сам от полоумной бабы прячешься, как пацан.
— Как реальный конкретный пацан, в натуре, — добавил Забродов. Словом, основной тезис вашего выступления мне ясен, товарищ генерал-майор. «Когда я слышу слово „культура“, я вызываю мою полицию.» Я правильно вас понял?
— Жалко, что тебя нельзя сдать в какую-нибудь полицию, — вздохнул Федотов. — И не улыбайся. Я на эти темы спорить не желаю. Не надо делать из меня врага просвещения и вообще солдафона. Культура — это хорошо, и даже превосходно, но в меру. А когда твои подчиненные начинают обсуждать твои приказы, ссылаясь при этом на Омара Хайяма… Тут, знаешь ли, и до новой культурной революции недалеко.
— Но я-то больше не ваш подчиненный, — с улыбкой сказал Иларион.
— Слава Богу. В смысле, очень жаль. Вернуться еще не надумал?
— Нет, товарищ генерал, не надумал. И вряд ли надумаю. Только не надо говорить, что глупо обижаться и что, дескать, пора перестать дуться. Я не дуюсь и не кокетничаю. Просто этот период моей жизни закончился, начался новый. Тесновато мне стало в форме, товарищ генерал.
— Ну и как, на гражданке просторнее? — сердито спросил Федотов.
Забродов подобрал упавший на сколоченный из потемневших сосновых досок стол желтый березовый листок и сунул его черенком в угол рта.
— Мы живем в печальном мире, — сказал он, — который не напрасно называют юдолью скорби. Все мы, по мнению некоторых авторитетных людей, сосланы сюда за прошлые прегрешения и будем рождаться здесь снова и снова, пока не достигнем духовного совершенства и не освободимся от груза кармы. Какой уж тут простор, когда к середине жизни начинаешь понимать, что вместо того, чтобы искупать грехи, долгие годы занимался тем, что совершал новые.
— Трепач, — проворчал генерал. — Так тебе и надо. Вот пускай бы эта баба тебя окрутила. Не понимаю, почему ты сопротивляешься? Сидели бы всю жизнь на диване и разводили философию пополам с поэзией.
— Поэзия — та же философия, только рифмованная, — возразил Иларион. Я имею в виду хорошую поэзию конечно. Хотя нет. — Он оживился и выплюнул березовый листок. — Плохая поэзия — это тоже философия, потому что выражает взгляд автора на жизнь. Тускло,
— И поэтому ты ушел из армии, — подытожил генерал.
— Ничего подобного, — сказал Забродов. — Просто я природный лентяй, принципиальный разгильдяй, любитель обсуждать приказы, ссылаясь при этом на Омара Хайяма, и вообще, лицо, моральный облик которого несовместим с высоким званием советского… виноват, российского офицера. Ну на кой черт вам такой подчиненный? Что, гауптвахта пустует?
— Свято место пусто не бывает, — усмехнулся Федотов.
— Ну вот видите, — сказал Забродов. — Тогда мне там и вовсе делать нечего. Да и староват я уже для своей специальности.
— А я, значит, молодой?
— Вы — генерал. Быть генералом не стыдно даже в восемьдесят лет, а вот ходить в капитанах в моем возрасте как-то, знаете, неловко. И даже в майорах.
Немного погодя, когда общий разговор переключился с предполагаемой женитьбы Забродова на другие, более нейтральные темы, к сидевшему прямо на земле под старой березой Илариону подсел Горбанев. Небо над лесом было серым, но тучи висели высоко, и ждать дождя, похоже, не приходилось. На сером фоне белые стволы берез и лимонная листва выглядели не правдоподобно яркими, как на картине неумелого живописца, не признающего полутонов. Где-то неподалеку резко хлопала мелкокалиберная винтовка — господа офицеры развлекались, дырявя консервные банки.
— Гляди, что наши ребята нарыли, — сказал Горбанев, вынимая из-за пазухи и протягивая Илариону нечто, при ближайшем рассмотрении оказавшееся сотовым телефоном.
Телефон являл собой странное сочетание современного дизайна с чересчур большими размерами и весом, какими отличались самые первые модели мобильных телефонных аппаратов.
— Ну и сундук, — равнодушно сказал Забродов, взвешивая телефон на ладони. — Где взял?
— Я же говорю, нарыли. Там, — довольно туманно ответил Горбанев, и Иларион понял, что географическую тему лучше оставить. — Эта штука не кажется тебе странной?
— Кажется, — сказал Иларион. — Форма как у самой последней японской разработки в этой области, а размеры и вес как у отечественной рации. Какой-нибудь умелец собрал?
Горбанев отрицательно покачал головой.
— Посмотри внимательнее, — предложил он. Иларион снова принялся вертеть странный телефон в руках, гадая, чего хочет от него Горбанев. Кто же, интересно знать, выпустил такого монстра? Где тут у них табличка с надписью «made in…»? Тут его осенило: на аппарате не было не только данных о производителе, но и вообще никаких надписей. Даже названия. Это как будто подтверждало версию Забродова о каком-то умельце, наладившем подпольный выпуск мобильных телефонов. С другой стороны, в подобной афере не было никакого смысла: кому нужны «левые» аппараты, когда вокруг сколько угодно фирменных? И потом, тот, кто занимается выпуском подделок, обычно помещает на самом видном месте яркий логотип известной компании и старается, чтобы его изделие хотя бы на первый взгляд не отличалось от прототипа. А тут… Взять хотя бы корпус — качественный, промышленного изготовления, приятный с виду и на ощупь, но без каких бы то ни было опознавательных знаков, если не считать сделанных по-английски надписей на некоторых кнопках.