Последний самурай
Шрифт:
Через две минуты телефон зазвонил. Иларион неохотно поднес трубку к уху, в самый последний момент испугавшись, что это может оказаться Анастасия Самоцветова. Он ничего не слышал о поэтессе со времени того самого памятного обеда в японском ресторане, то есть уже более трех суток. Это был рекордный срок, и в душе Илариона мало-помалу начала теплиться надежда, что настырная служительница муз, устыдившись скандала, решила все-таки оставить его в покое. Это было очень кстати, поскольку в связи с последними событиями Забродов не мог позволить себе роскоши держать телефон отключенным: ему в любой момент могли позвонить из больницы или от генерала Федотова.
Звонил Сорокин.
— Ну и чучело же ты, Забродов, — заявил он. — Мой дед про таких говорил: в горячей
— Просто я заранее знал, что встречаться ты не захочешь, — сдержанно сказал Иларион. — Тебе ведь известно, что мне от тебя нужно, а по телефону отнекиваться легче. Что, скажешь, не так?
— В общем-то, примерно так, — смущенно засмеялся Сорокин. — Но ты меня переубедил. Особенно хорошо у тебя получилось про то, как мы всем управлением ищем свою задницу — общую, надо полагать. Интеллектуальный рост налицо, Забродов. Юмор стал тоньше и в то же время доступнее пониманию народа, повысилась образность речи… Твои книжки наконец-то начали приносить тебе пользу. Что ты сейчас читаешь — «Антологию матерных анекдотов» или «Словарь бранных эпитетов»?
Слышимость оставляла желать лучшего: в трубке раздавался уличный шум, визжали тормоза и вскрикивали автомобильные гудки. Иларион понял, что Сорокин ушел от греха подальше на улицу, дабы завершить столь неудачно начатый разговор. Это вселяло некоторую надежду.
— Ты зачем звонишь? — спросил Иларион. — Комплимент сказать?
— Я слышал, ты уезжаешь, — сказал Сорокин. — В отпуск или как?
— В отпуск, — проворчал Иларион. — Или как. Ты что, с луны свалился? Какой у меня, пенсионера, может быть отпуск?
— У тебя, пенсионера, отпуск может быть всякий, — с большой уверенностью сказал Сорокин. — Нормальные люди ездят отдыхать от работы, а ты, наоборот, от безделья. Когда едешь-то?
— А кто вообще сказал, что я куда-то еду? Завтра.
— Это хорошо. А далеко ли едешь?
— Далеко. Дальше этого места без загранпаспорта не заберешься. А какое, собственно…
— Это хорошо, что далеко, — перебил его Сорокин. — Чем дальше, тем лучше. Я хотя бы отдохну… Только не говори мне, куда именно. Не хочу я этого знать. Завидовать не хочу: вот, мол, в каких местах люди время проводят, а я все на даче с кабачками воюю…
— С кабачками не надо воевать, — сказал Иларион, начиная понимать, к чему клонит полковник. — Их выращивать надо. Холить, лелеять и поливать. Эх, ты, огородник.
— Холить, — проворчал Сорокин, — лелеять… А я их, может быть, с детства терпеть не могу. От одного их вида с души воротит, а жена не представляет себе огород без кабачков. Да у нас на даче только они, проклятые, и растут. Да еще лебеда. Тьфу ты, пакость какая! Вспомнил, и поясницу заломило.
— Да уж, — без тени сочувствия сказал Забродов.
— Я чего звоню, — каким-то совсем расслабленным голосом сказал Сорокин. — Надо бы встретиться до твоего отъезда, как ты полагаешь? А то уедешь, и поминай тебя, как звали. Потом с милицией не сыщешь… Не сыщешь ведь, а?
— Ты милиция, — сдержанно сказал Иларион, — тебе виднее. Может быть, и не сыщешь.
— Точно, не сыщешь, — убежденно сказал Сорокин. — Вот я и говорю: встретиться бы нам. Часиков в восемь, в полдевятого. А?
— А что так поздно? Я весь день свободен.
— Это ты свободен, а наша служба, сам понимаешь, и опасна, и трудна. Надо тут закончить кое-что — кого посадить, кого выпустить, а кого вообще расстрелять к такой-то матери в нарушение моратория на смертную казнь… Проверить кое-что надо, кой-куда позвонить… Дела, в общем.
— В восемь так в восемь, — не стал спорить Иларион. — Только не забудь, что у меня завтра в три самолет.
— В три чего?
— Чего надо. В пятнадцать ноль-ноль, понял?
— Успеешь ты на свой самолет, — сказал Сорокин и отключился.
Заполненный ожиданием день прошел сумбурно. Он отложился у Илариона в памяти как один большой перекур, к концу которого у него начало саднить горло и стала разламываться голова. Даже визит к Пигулевскому
Иларион тихо покинул лавку, сел в машину и отправился домой, на Малую Грузинскую. По дороге он снова, уже в который раз, попытался представить, как и что станет делать там, на краю света, но у него опять ничего не вышло: ситуация была слишком неопределенная, противник казался недосягаемым и почти нереальным, и Забродов сильно напоминал себе муравья, деловито прикидывающего, с какого конца лучше начинать есть слона — с головы или с хвоста. А слон-то, бедняга, даже не подозревает, что на него положил глаз такой страшный хищник — пасется себе, травку щиплет…
«Ладно, — сказал себе Иларион. — Это мы еще посмотрим, кто слон, а кто муравей. На месте разберемся, как быть и что делать. На месте всегда виднее.»
Сорокин явился к нему домой в двадцать двенадцать. Это было, что называется, в пределах допуска, но за последние двенадцать минут Иларион совсем извелся так, что даже самому сделалось смешно. Он поймал себя на том, что грызет ногти от нетерпения, и очень обрадовался, когда в дверь наконец-то позвонили.
Сорокин был в штатском. Прежде чем войти, он зачем-то оглянулся назад, на пустую лестничную клетку, как будто опасался слежки. Иларион позволил себе мысленно позлорадствовать: полковник впервые шел на должностное преступление, которое задумал не он сам, и чувствовал себя не в своей тарелке. Впрочем, у них с Мещеряковым были прекрасные отношения, так что кто знает, что он там задумывал и чего не задумывал… Забродов был знаком с милицейским полковником Сорокиным не первый год и хорошо знал, что тот далеко не ангел. Бывало, что Сорокин, убедившись в полном бессилии правосудия перед очередным мерзавцем, вершил суд и расправу по собственному усмотрению — увы, не без помощи Забродова. Иларион не мог бы с уверенностью сказать, хорошо это или плохо. С одной стороны, закон следовало уважать хотя бы из принципа; с другой же, как ни крути, уважать закон, который не работает, оказывалось трудновато. Илариону иногда становилось жаль Сорокина, который был представителем закона и на каждом шагу оказывался связанным по рукам и ногам как раз в тот момент, когда от него требовались решительные действия. Именно в таких случаях Сорокин тайно прибегал к помощи Забродова, проявляя порой чудеса изобретательности, чтобы заставить его принять участие в очередном деле. Теперь все получалось наоборот, и это было бы даже забавно, если бы речь шла не о Мещерякове, а о каком-нибудь постороннем человеке.
Сорокин вошел в знакомую комнату, где книги и антикварные безделушки в странной гармонии соседствовали с метательными ножами и армейской чистотой. Рядом с кроватью стояла собранная дорожная сумка и объемистый фотографический кофр, потертый, поцарапанный, с облупившейся краской, служивший своему хозяину не один год. Сорокин никогда не слышал, чтобы Забродов увлекался фотографией, и кофр этот он видел впервые. Впрочем, полковник хорошо владел собой, и брошенный им в сторону кровати озадаченный взгляд был первым и последним.