Послезавтра
Шрифт:
Перед входом, рядом с машиной сопровождения, притормозил Реммер и погасил фары.
– Остановитесь за углом, – проинструктировал Осборна Маквей.
Отель «Борггреве» был небольшим. Он находился в довольно отдаленном от центра районе, к северо-востоку от Тиргартена. Средняя часть дома, четырехэтажная, с фасадом шириной не более шестидесяти футов, соединяла два более высоких крыла. Вид у отеля был дешевый и запущенный. Последний этаж, комната 412, в конце коридора, сказал Каду.
Осборн обогнул квартал и припарковался возле белого «альфа-ромео» на углу. Расстегнув пиджак,
– Не люблю, когда меня обманывают, – проворчал он.
В отеле Маквей ничего не сказал Осборну по поводу его побега и встречи с фон Хольденом. Сейчас он позволил себе единственный намек, чтобы напомнить Осборну, кто отвечает за операцию.
– Убили моего отца, а не вашего, – строптиво произнес Осборн, глядя на него в упор. Ни извинений, ни обещаний на будущее. Он злился на Маквея, считая, что его использовали, как приманку, чтобы взять Веру, и еще больше за то, как обращались с ней полицейские. Встреча с Верой – ее голос, прикосновения – все это убедило Осборна в ее полной невиновности, отмело все подозрения в ее причастности к преступной группе. Теперь самым нестерпимым для него было положение Веры: Шолл и Маквей были в равной мере виноваты в том, что такие подозрения вообще могли возникнуть.
– Ночь, вполне вероятно, будет очень долгой, доктор, с массой непредсказуемых событий.
Спрятав револьвер в кобуру, Маквей подхватил с сиденья рацию и включил ее.
– Реммер?
– Я здесь, Маквей.
Голос Реммера прозвучал очень резко и громко.
– Все на связи?
– Да.
– Предупреди ребят, что мы пока не знаем, чего ждать, так что пусть будут поосторожнее.
Они услышали, как Реммер говорит по-немецки с полицейскими. Маквей с громким щелчком открыл бардачок и достал маленький пистолет, который был у Осборна во время его злополучной прогулки по Тиргартену. Маквей протянул ему пистолет.
– Выключите фары и заприте двери.
Бросив на него выразительный взгляд, Маквей вылез из машины. Внутрь ворвался клуб холодного воздуха, и дверца захлопнулась. Маквей ушел. В зеркальце заднего вида Осборн увидел, как он дошел до угла и расстегнул пиджак. Потом зашел за угол – и исчез из виду. Улица опустела.
С другой стороны к отелю «Борггреве» примыкала узкая улочка. В дальнем ее конце начинался большой квартал многоквартирных домов. Вести наблюдение оттуда было поручено инспекторам Келлерманну и Зайденбергу. Келлерманн стоял в тени контейнера для мусора и смотрел в бинокль на второе слева окно четвертого этажа. Он видел, что в комнате горит лампа, и это было все, о чем он мог сказать точно.
В наушниках прозвучал голос Литтбарского:
– Келлерманн, мы входим внутрь. Что-нибудь заметил?
– Ничего.
Келлерманн тихо отвечал в микрофон, прикрепленный к лацкану пиджака. Он взглянул на крупную фигуру Зайденберга около большого дуба дальше по улочке. Тот вел наблюдение за дверью черного хода отеля.
– У меня тоже ничего, – отозвался он.
Салеттл остановился в дверях большой спальни на втором этаже
– Как самочувствие? – спросил он.
– Отличное, – отозвался Эрик, быстро к нему повернувшись.
– У меня тоже, – сказал Эдвард.
Салеттл на минуту задержался, потом вышел.
Спустившись по лестнице, он пересек коридор с резными дубовыми панелями и вошел в уютный кабинет с такой же отделкой. Шолл, в официальном костюме с белым галстуком, очень представительный, стоял перед камином с рюмкой коньяка в руке. Юта Баур в одном из своих знаменитых черных платьев устроилась в кресле позади него и курила турецкую сигарету с длинным мундштуком.
– Фон Хольден у Либаргера, – сказал Салеттл.
– Знаю, – ответил Шолл.
– Очень неудачно, что полицейский вздумал привлечь кардинала…
– Вам не следует волноваться ни о чем, кроме Эрика с Эдвардом и мистера Либаргера, – отрезал Шолл с ледяной улыбкой. – Эта ночь наша, дорогой доктор. Это ночь для всех нас, – внезапно он обернулся к ним, – не только ныне живущих, но и тех, кто уже мертв, но мужественно, самоотверженно и мудро подготовил начало. Эта ночь и для них. Для них мы познаём будущее, подходим к нему все ближе. – Глаза Шолла остановились на Салеттле. – И никто и ничто, дорогой доктор, – тихо закончил он, – не отберет у нас эту ночь.
Глава 114
– Я хотел бы получить ключ от комнаты четыреста двенадцать, – сказал по-немецки Реммер женщине с тускло-серыми волосами, сидевшей за конторкой. У нее были очки с толстыми стеклами, на плечи накинута коричневатая шаль.
– Этот номер занят, – изумленным тоном ответила она, потом покосилась на Маквея, стоявшего позади Реммера, слева от лифта.
– Ваша фамилия?
– С чего это я буду вам отвечать? Кто вы? Какое вы имеете право?
– Мы из полиции. – И Реммер показал удостоверение сотрудника берлинской полиции.
– Меня зовут Анна Шубарт, – быстро ответила женщина. – Что вы хотите?
Маквей и Нобл остановились посередине вестибюля, на полпути между парадным входом и лестничной площадкой, застеленной вытертым ковром цвета бургундского вина. Тесный вестибюль был выкрашен в горчичный цвет. У конторки стояла бархатная кушетка, два вытертых и непарных стула были придвинуты к камину, в котором тлел огонь. На одном из стульев дремал старик, опустив на колени развернутую газету.
– Лестница из вестибюля ведет на последний этаж?
– Да.
– Кроме лестницы и лифта, других путей наверх нет?
– Нет.
– Пожилой господин у камина – постоялец?
– Мой отец. Что происходит?..
– Вы живете в этом здании?
Анна Шубарт кивком указала на закрытую дверь у себя за спиной.
– Будите отца и уходите оба к себе. Я скажу, когда можно будет вернуться.
Лицо женщины побагровело, похоже было, что она пошлет Реммера к черту, но тут открылась дверь и вошли Литтбарский и Хольт. Литтбарский держал ружье. На плече у Хольта висел «узи».